Перерождение

(рассказы в сокращении)

## Автор Ольгерд (Боёк)

Часть 1

1.

В лагере Новичков была благодушная тишина. У костра сидели три молодых Сталкера и вели вялую беседу ни о чем. Солнце клонилось к закату, было тепло и безветренно, в костре потрескивали мелкие сухие ветки, сгоравшие без дыма. Со вчерашнего дня никаких боевых действий не происходило и было от чего расслабиться и, не отвлекаясь на непринужденный разговор, думать каждому о своем.

Внезапно, совсем близко тишину разорвали выстрелы из незнакомого по звуку оружия вперемежку с громким воем явно раненого крупного зверя и тяжелым топотом его больших ног. Сомнений не было – кто-то вступил в схватку с Псевдо-гигантом. Скорее всего, дальнейшие события происходили в ближнем бою, т.к. выстрелов не было больше слышно, но ПГ, получая очередную рану, вновь и вновь взвывал и начинал двигаться медленнее, пока топот его ног вовсе не прекратился. Животное издало последний предсмертный вой и затихло. Новички, которые в прошлом отслужили срочную службу в армии на Большой Земле и не понаслышке были знакомы с оружием, только успели снять стволы с предохранителей, пригнуться и приготовиться в случае чего быстро рвануть в разные стороны. Они уже знали, что ПГ не отличается скоростью, но встретиться с ним в ближнем бою захочет только самоубийца.

Никто из Новичков сходить на разведку не решался, они только опасливо озирались по сторонам, но больший упор в наблюдении все же делали в направлении одинокого вагончика, стоящего у дороги, откуда и появились первоначальные звуки боя.

Через небольшой промежуток времени со стороны дороги послышались неторопливые шаги, и совершенно не ясно было, друг это или враг. Почти сразу за этим последовал громкий, отборный и витиеватый мат с окончательным резюме:

– Не стрелять, свои!

Это, впрочем, не сняло внезапно возникшего напряжения, и Новички, не меняя своей позы, внимательно оглядывали абсолютно пустое от людей пространство. Через несколько секунд повторное предупреждение послышалось совершенно с неожиданной стороны. Новички только и успели среагировать поворотом стволов в сторону окрика. Прямо из-за угла ближайшей хаты появился Сталкер и направился в их сторону с опущенным вниз оружием, которое они только что слышали в действии.

К костру Новичков подошел немолодой, но еще довольно крепкий мужчина в экзоскелете последнего поколения, с новеньким СВУ на плече. На лицевой части экзоскелета, почему-то в районе сердца, а не как обычно – на рукаве, были золотом шитые надписи, говорящие о группе крови и резус-факторе владельца. Скорее всего, здесь ранее находилась и его фамилия, и имя, но они были удалены, хотя следы от них еще и оставались. Только сейчас Новички узнали оружие в руках незнакомца, известное им еще по старым фильмам. Это был большой и практически новый маузер времен Гражданской войны, с длинной обоймой, торчащей из подствольной коробки, и с рябым от частого пользования стволом. Так вот какое оружие издавало незнакомые выстрелы. За спиной у незнакомца болтался старенький, видавший виды АКСУ, который тоже совершенно не вязался с остальной амуницией. На правой ноге его был прикреплен большущий нож с ножнами явно для подводной охоты как минимум на средних по величине акул. Скорее всего, именно этот нож только что был в деле, т.к. на острие, торчащем из среза ножен для слива воды, еще висели капельки крови. С таким ножом, конечно, можно с кем угодно разговаривать «на ты». Но ПГ имел очень грозное оружие: ударом ноги о землю он выбивал противника из равновесия и тот получал незначительное, но на время чувствительное сотрясение мозга, после чего у ПГ вступала в силу его огромная и мощная зубастая пасть, нацеленная, как правило, на горло, а маленькие, но цепкие передние лапы не давали жертве вырваться. Нужно было иметь виртуозную ловкость и безбашенную отвагу, чтобы затеять с таким монстром, даже раненым, рукопашную схватку. Центральная нервная система ПГ была малочувствительна к физической боли, и он почти не терял силы до последнего вздоха, к тому же животное обладало ускоренной регенерацией организма. Было бесполезно рассчитывать на то, что монстр истечет кровью и ослабнет от ран. ПГ надо было валить сразу и без остановки, или также быстро и сразу сваливать от него подальше. Он редко пытался догнать свою жертву, и если и преследовал её, то недолго.

– Какого спрашивается … мать вашу … не выставили дозорных?! Чуть на корм ПГ не пошли, – вместо приветствия воскликнул незнакомец.

Сразу после этой вполне стандартной для здешних мест тирады он оценивающе оглядел Новичков и, поняв с кем именно разговаривает, сделал скидку на неопытность, и просто учтиво со всеми поздоровался, и сразу без остановки предложил всем выпить и закусить. Никто не сдвинулся с места, ожидая чего угодно. Незнакомец, не обращая внимания на их недоумение, отстегнул от большого рюкзака дорогой спальник, сложил его пополам, положил на перевернутый ящик и сел. Из рюкзака появилась совершенно новая подстилка, защищающая во время сна от сырости на земле. Сталкер расстелил ее рядом с костром, выложил на нее продукты из рюкзака, соорудив таким образом импровизированный обеденный стол. А продукты были совершенно диковинные для этих мест: две бутылки армянского коньяка, копченая колбаса, репчатый лук и два батона белого хлеба. Мужчина так и не назвал своего имени, видимо полагая, что это не обязательно.

Белый хлеб, вероятно, был уже черствый, но незнакомец нанизал его на вынутые шампуры, будто собирался делать из него шашлык, полил хлеб водой и завернул в металлическую фольгу, извлеченную из того же рюкзака. Потом он поднес две булки нанизанного хлеба к костру и начал их медленно поворачивать над огнем, предложив остальным «нарезать и наливать». Новички до того только молча наблюдали за странными манипуляциями незнакомца, но последняя команда вывела их из оцепенения. Они сразу убрали стволы и смущенно вынули свои, по сравнению с неизвестным Сталкером, игрушечные ножи, которыми до этого сильно гордились, и начали «нарезать и наливать». К тому времени по соображению незнакомца хлеб был готов. Он ловко снял с него фольгу и выложил на стол. Хлеб дымился и издавал душистый запах, как будто был только из печи.

– Первый тост – за здоровье, – произнес незнакомец, и только после этого коротко и лаконично представился Новичкам: – Торсион.

Это имя Новичкам уже было знакомо. Они тоже назвали себя: Музон – молодой и шустрый, с торчащим из одного уха наушником; Кремень – с лицом, напоминающим вырубленный из скалы профиль, не отягощенный образованием, явно из какой-то глубинки, но с внимательным и смекалистым взглядом; и Длинный, о чем и говорила его нескладная, но радостная для снайпера фигура. У Длинного была повязка на голове, говорящая, что его мучила зубная боль.

После выпитого тоста первично возникшее напряжение моментально развеялось. Торсион сразу предупредил, что хлеб после такого прогрева надо есть, пока он теплый, иначе он станет совершенно не съедобным.

– Вас только трое, а где остальные? – спросил Торсион.

Первым из новичков отозвался Музон:

– Три дня назад был рейд Вояк, а до того Наемников. Нас после их прохода в живых оставалось пятеро, да двое к мамочке вернуться решили и сдуру пошли в сторону моста. Буквально через пол часа мы услышали выстрелы и поняли… – Музон запнулся.

– …что они уже пришли, но по ту сторону травы, – закончил за него Торсион.

Второй тост выпили за всех погибших, стоя и не чокаясь. Через некоторое время под действием выпитого алкоголя народ начал расслабляться, но Торсион вдруг поднял вверх указательный палец левой руки, а в правой мелькнул уже знакомый Маузер. Все вскочили и защелкали предохранителями стволов, не понимая в чем дело. Торсион неторопливо покрутил головой, как бы обнюхивая воздух. Таких повадок от человека трудно было ожидать, и Новички только молча наблюдали за действиями сторожила Зоны и даже не шевелились.

2.

Порядок, – сказал Торсион и первый сел на место. – Я вам там окорки от ПГ отрезал, после сходите и заберете. А ночью подкоптим мясо… И еще, я пришел не один, там сейчас мой напарник ошивается, скоро должен подгрести, вот тогда и отправитесь.

Следующий вопрос опять задал Музон, по форме высказывания несколько бестактный, хотя всем своим видом молодой человек давал понять, что это шутка:

– Ну, меня-то ясно почему Музоном назвали – я без музыки и дня не обхожусь, и только дефицит батареек меня в этом вопросе сдерживает, но откуда такая кличка у степенного на вид человека, неужели голым торсом любите щеголять?

Видно было, что Торсион совершенно не обиделся и, возможно, привык к подобному вопросу.

– Да нет, молодой человек, – ответил Торсион. – Это меня так ребята с Агропрома окрестили. Сразу-то меня Комиссаром за маузер звали. Это было, как только я появился в Зоне, а я в нее попал практически сразу, как только она образовалась. Сталкеров тогда было немного, а военной техники хватало, но не вся она работала. Какая-то была разукомплектована, или без топлива, а какая-то просто не заводилась. Ребята нашли самый более-менее подходящий БТР и решили установить его возле ворот. По пути водила-лихач сходу налетел на торчащий рельс и повредил торсион. После этого БТР мог двигаться и дальше, но начал крениться на один бок и тянуть в сторону. Они все-таки добрались до места, но их командир решил, что БТР может пригодиться не только как огневая точка, но и как транспортное средство и потому всех, кто был во время аварии в БТРе, обязал его отремонтировать. Сталкеры пытались снять и выпрямить торсион, но я их предупредил, что это не совсем простая операция в полевых условиях и можно лишиться как минимум пальцев и зубов, а хорошие хирурги и дантисты даже на Большой Земле редкость и их услуги стоят о-го-го. Сталкеры на время отложили нехитрые инструменты и устроили перекур с дремотой, вперемешку со старыми анекдотами. Когда дошла очередь до меня, я вместо анекдота, решил продолжить тему про торсион. Военную технику я не особенно знал, но от гражданской она по назначению не сильно отличалась, разве что качеством, а обычные авто я неплохо знал. Я им объяснил, что вместо бесполезной рихтовки торсион лучше заменить на годный от другого БТРа. Народ, участвующий в ремонте, немного от такого совета раскис, что подобную операцию придется проводить дважды. Я же попытался в аллегорическом смысле сравнить стойкого Человека именно с торсионом, которого как не гни, а он должен возвращаться в исходное положение, да еще приличный груз за собой тащить. Тот самый водила-лихач по кличке Кларнет из-за особой любви пить водку из горла сразу меня Торсионом и назвал, все присутствующие заржали. После этого случая моя старая кликуха быстро уступила место новой, ведь Кларнет через ПДА об этом всю Зону оповестил.

Торсион тяжело вздохнул:

– К сожалению, никого из той команды Сталкеров уже нет в живых. После ремонта БТРа парни решили еще и флаг на него приладить, да какой-то новый полковник от Вояк с инспекцией мимо на вертушке пролетал и остался сильно недоволен, особенно флагом. Назавтра пришли парламентеры от них и потребовали вернуть военное имущество, якобы даже его номер в реестре части есть. Пока шли переговоры, Кларнет нашел краску и прямо поверх номера написал слово из трех букв, и первоначально написанные цифры уже определить было невозможно. Это сильно взбесило полковника, но делегация мирно удалилась, ведь численный перевес был на стороне Сталкеров.

Но на следующий день, с самого утра, прилетела вертушка Вояк и взорвала БТР. Тех, кто пытался противостоять с оружием в руках, покосили из пулемета, а раненых, почувствовав добычу, добили слепые псы. Был у пулемета тот самый полковник, что приходил на переговоры, ребята успели через ПДА сообщить. Он в тот же день смотался на Большую Землю, а жаль, я бы точно его подпас где-нибудь.

Возникшая пауза говорила о том, что все задумались о смысле бытия и неотвратимости Смерти, которая здесь может поджидать в любой момент. Тишину нарушил все тот же Музон простым вопросом:

– Интересно, а откуда у Вас этот доисторический Маузер? Он ведь давно снят с вооружения?

– Во-первых, сразу договоримся, все Сталкеры и знакомые из других группировок друг к другу на «ты» обращаются, местоимение не есть оскорбление, это правила Зоны,– ответил Торсион. – Такое обращение сближает людей. А во-вторых, этот ствол в разных вариантах выпускался по лицензии в СССР, о чем мало кто знает. Может, что за последнее время и изменилось, но еще совсем недавно в Москве находился гараж им.Молотова, в котором имелись новенькие в упаковке запчасти даже к самым первым послевоенным Победам. Там же находился и складик оружия, который редко, но открывался. В нем и был запас наганов, маузеров и т.д.

В лихие 30-е НКВДешникам для массовых расстрелов в их застенках и подвалах пришелся по вкусу именно наган, т.к. из барабана можно было стреляные гильзы выбрасывать аккуратно, а не собирать их по полу, как после самозарядных пистолетов. Сами эти паскуды приборку после расстрелов делать не хотели, а только кровь убитых из брансбойтов смывали. Бывали случаи, во время вывода новой партии людей на расстрел при виде большого количества крови приговоренные впадали в истерику, и некоторые начинали носиться по помещению в попытке вырваться с такой энергией, что остановить их было можно только пулей и то не одной. Но эти твари из расстрельной команды были стрелками еще теми, и часто попадали друг в друга, вот кровь и приходилось смывать для собственной же безопасности.

Один мой старый друг, полковник ГРУ в отставке, когда я ему сказал про Зону и что поеду туда «без дураков», помог с Маузером. И к тому же, его знакомый из спецмастерской, в которой переделывают или изготавливают по новой различное вооружение для ГРУ и КГБ, помог переделать Маузер под патрон ПМа, а модификации под другие калибры он имел и свои, так что особых трудностей доработка не составляла. Вот и таскаю эти три съемных ствола с собой. Бывает, их по очереди использую, но чаще под ПМовский патрон.

Торсион внезапно умолк, поднял указательный палец левой руки, поднялся и вновь взял Маузер в руку. На этот раз Новички, слегка расслабленные коньяком, не вскочили с мест, а просто затихли. Оружие наизготовку взял только Кремень, и то даже не снял с предохранителя. Остальные просто смотрели на Торсиона, в расчете на его дополнительную команду.

Все повторилось снова, и Торсион опять сказав «порядок», только добавил:

– А вот и мой напарничек подрулил, придется вам двоим, – он указал на Музона и Кременя, – пока совсем не стемнело, сходить за окорками ПГ. Он там прямо на косогоре лежит, не пропустите, а этот молодой человек,– и Торсион указал на Длинного, – пусть здесь останется, я ему с зубами подсоблю, а после он мне поможет коптильню наладить.

Торсион опять поднял палец вверх, но на этот раз даже не тронул Маузер и довольно громко сказал:

– Свои!

Из-за угла той же хаты, откуда до этого появился Торсион, спокойным шагом вышел его напарник.

3.

Проследив за взглядом Торсиона, Сталкеры замерли на месте, словно окаменели. К костру подошла очень крупная Псевдо-собака, быстро, но внимательно осмотрела всех присутствующих, производя движения головой и ноздрями, подобные тем, что совсем недавно делал сам Торсион, и вопросительно уставилась на Хозяина – с его же слов и напарника. Торсион вновь повторил команду: «Свои» и только добавил: «Отдыхай». ПС зевнула во всю ширь своей страшной пасти, показав зубы крепкого и сильного зверя, неторопливо отошла на некоторое расстояние от костра и спокойно легла, положив голову на лапы, как делает обычная собака, но глаз не закрыла.

– Ну что, подходит для нее выражение из анекдота: таким бы хавальничком да медку бы? – усмехнулся Торсион.

– Ну и шутки у тебя, папаша,– глухо выдавил из себя Музон. – Теперь штаны всем менять надо.

– Да не всем,– тут же подхватил Торсион, – а за окорками и без них можно сходить, благо, что рядом. Так что шевелитесь, дело к ночи идет. А с собой стволы возьмите, Трезора там теперь нет, всякое может быть. А придете, расскажу, почему именно так его вам представил…

Музон и Кремень медленно поднялись и, стараясь не выпускать из вида мирно лежащего монстра, направились в сторону косогора.

– Снимай свою бутафорию и скажи, какой зуб болит, коренной или резец? – спросил Торсион Длинного.

– Да коренной, достал – сил нет, хоть вешайся, даже воду пить больно,– сквозь зубы процедил тот.

– Ясно, – сказал Торсион и вынул нож, значительно меньший, чем тот, что был прикреплен у него на ноге. Это оружие тоже было весьма примечательным: его матовое лезвие хотя и не было вороненым, но тем не менее не давало отблесков от костра. Торсион подошел к ближайшему дереву, стал ковырять кору острием ножа и что-то складывать в приготовленный для этого бинт.

Длинный, оставшись наедине с Трезором, только косился на него, едва сдерживая желание схватиться за оружие, но ПС, казалось, вела себя совершенно безучастно. И всё же, Сталкер почувствовал себя намного лучше, когда через несколько минут вернулся Торсион. Тот попросил Длинного открыть рот и приложить маленький, скрученный кусочек бинта.

– Раздави его о больной зуб, пока не почувствуешь влагу из бинта. Дави не жалея, зато потом легче будет,– сказал Торсион. Длинный так и сделал, и теперь сидел с полуоткрытым ртом в ожидании эффекта. К этому времени вернулись и двое добытчиков с окорками. Торсион предложил еще налить. Все дружно «добавили» и только Длинный вопросительно глянул на Торсиона.

– И тебе можно, это лекарство с алкоголем не ссорится,– сказал тот.

Закусывали молча. Торсион, видя, что напряжение Сталкеров, связанное с присутствием ПС, всё ещё сохраняется, подошёл к Трезору и погладил его по голове, на что тот прореагировал, как обычная собака.

– Это ж надо было такой тупой кличкой такого умного пса назвать,– покачал головой Торсион, – хотя у Достоевского такой типаж тоже есть.

И, предупреждая дальнейшие вопросы, добавил:

– Он мне в таком виде и с такой кличкой достался, теперь негоже взрослого пса переименовывать.

Ну, так расскажи, – промычал Длинный все так же сквозь зубы, но чувствовалось, что ему немного полегчало, он даже повязку не надел и начал наклонив голову медленно жевать.

После очередной стопки Торсион начал рассказ.

– Иду как-то с Бара в хорошем настроении, хабар продал, нужное в нычках притёр, бабки получил, тепло, птички поют. Прошел пост Долга и развалины, решил на заправку сходить – там кровососов видели. За мелколесьем, справа от меня вижу – кто-то чешет. В прицел СВУ глянул, по куртке – Браток, да только он в бинокль смотрит и мне рукой приветственно машет, и даже ствол с плеча не снял. Пригляделся – Стебель собственной персоной катит, мы с ним еще до Зоны были знакомы, только там его Мишкой звали. А Братки умеют кликухи давать от противного: Мишка был, скорее, как колобок на ножках, да еще и косолапил, а они ему Стебель дали… Он в Зону за долги попал, должен был отработать на дядю и отдать…

Давненько же мы не виделись. Ну и идем спокойно навстречу друг другу, умело аномалии обходим, некоторые из них как неподвижные даже вешками помечены были. Вдруг Стебель, как ужаленный, подскочил и как-то так неумело на правую руку упал, откатился на несколько метров в сторону и взвыл от боли. Я по привычке ствол в руки и снял с предохранителя, а Стебель как закричит: «Не стреляй, он свой!». Подхожу ближе и вижу – попал Мишаня в ползающую Медузу.

Заметив недоумение на лицах собеседников, Торсион пояснил:

– Появились они в Зоне недавно, а откуда – никто не знает. Медуза сканируется как живое существо, но только с очень близкого расстояния. Эта тварь любит располагаться на тропах, принимая форму и цвет местности, и в ожидании жертвы практически не живет – погружается как бы в состояние летаргического сна. Но если на нее наступить, Медуза моментально оживает, обхватывает тело живого существа и сотнями стрекательных желез вводит в тело свои споры. А на поверхность пораженного места эта падла бацильная довольно густую пористую слизь наносит, чтобы ее потомство труднее было извлечь. Телу жертвы эта слизь ущерба не причиняет, потому что оно спорам как инкубатор необходимо. В течении двух-трех недель они растут внутри живого существа, питаются им и более слабыми из своих «собратьев», вплоть до тех пор, пока не достигнут стадии взрослого организма, и сами не прогрызут себе дорогу на вольные хлеба. Пораженные ими существа настолько ослабевают, что, как правило, становятся жертвами других. Но не сформировавшиеся споры в мертвом теле погибают. Если какой-нибудь зверь и обглодает потерпевшего, то эти споры перевариваются желудочным соком. Сами они без Мамки внедряться в тело не могут. Вот почему их пока в Зоне очень мало. Но рецепт борьбы с ними оказался довольно прост – наш спирт все смывает и душит споры, ведь они задницей торчащей на поверхности дышат. Только пациенту в момент релаксации очень потерпеть придется. Представьте – глубокие проколы спиртом мазать. В общем, эти споры отдаленное сходство с нашим клещом имеют. Эти твари умело обращаются с организмом: органы продолжают снабжаться кровью, но перестают подчиняться центральной нервной системе. Необходимо буквально сразу зачистить поверхность поражения. После спиртового обеззараживания эти маленькие бестии сами на поверхность вылезают подышать, и остается только их стряхнуть, если нет желания сделать с ними что-то большее. Но даже при кратковременном пребывании в теле они наносят такое повреждения нервной системе, после которых работоспособность пораженных частей тела может заметно ухудшится. Со временем утраченные способности восстанавливаются, но, к сожалению, редко полностью.

Видно, Мишка, увидев меня, расслабился и сделал лишний шаг. Я сразу понял, что произошло. Но если не стрелять – то в кого? Ведь Медузу ни гранатой, ни пулей не убьешь, хорошо хоть еле двигается и то по ночам. Ладно, думаю, ошалел Мишка от боли и уже не петрит, что говорит. Подхожу, спирт и бинты с аптечками на ходу вынимаю, а он стонет, сжав зубы, и левой рукой машет, значит, ничего не делай. Вижу, сильно его прихватило, две ноги до колена, кусок правого бока, когда падал, и правая рука уже зеленой слизью покрылись. Мишка правой рукой пытается до пистолета достать, да пальцы уже плохо слушаются. «Не надо,– говорит Мишка, – так лучше, долг мне в таком виде не светит отдать, ходить толком не смогу, да и стрелять тоже. И так и так бы не вышло, за полтора года тут из сил выбивался – только пятую часть отдал при включенном счетчике. Ты только дай мой ПМ в левую руку. И еще, сейчас прибежит напарник на мой крик, он в километре с гаком отсюда вояку завалил, ты его не стреляй, это Псевдо-собака по кличке Трезор. Он мне от одного ученого за то, что его не прикончил, достался. Кличка, конечно, тупая, но не я ему ее давал. Вот тебе свисток, что отдал мне Яйцеголовый, будешь им в случае нужды Трезора подзывать. Сам ты звук свистка не услышишь, его частота в два с лишним раза ниже воспринимаемой нашим ухом. Как говорил профессор, шум моря. И еще, – снимая с плеча старый АКСУ, сказал Мишка, – возьмешь этот ствол с медной табличкой из моих рук в его присутствии – это как его талисман, он тогда тебе будет как хозяину подчиняться».

С того места, откуда пришел Мишка, уже вилась пыль от быстро бегущей ПС. Такую картину видел не раз и руки стали сами ствол поднимать, а Мишка посмотрел на меня и тихо сказал: «Он все поймет, не бойся».

4.

Трезор, только мельком взглянув на меня, подбежал к Мишке и сразу отпрянул, почуяв действие Медузы. Он начал скулить и бегать вокруг него с высунутым языком с повисшей на нем обильной слюной, и чуть сам не попался в лапы той же твари. Мы ведь находились всего в пару метрах от нее. Но Трезор вовремя ее учуял и после этого произошло то, что я пока объяснить не могу: он просто на нее помочился, и Медуза, хоть и в полупрозрачном виде, но стала медленно проявляться, шевелиться, и из плоской становилась довольно объемной. Лучше бы я этого не видел, наипротивнейшее создание. Но это было еще не все, Трезор начал на нее лаять и бегать вокруг так агрессивно, будто пытался ее ухватить, но с ювелирной точностью держал дистанцию. Его слюна большими каплями попадала на Медузу и начал происходить интенсивный химический процесс, напоминающий попадание натрия в воду – фейерверк ещё тот. В конце концов, Медуза растеклась мутной жижей, и стало ясно, что с ней покончено. Я некоторое время вообще ничего не соображал, т.к. до этого был уверен, что с Медузой только открытым пламенем можно «договориться».

Выходит, что в моче и слюне ПС содержатся два химических реагента, которые при совместном использовании дают такой поразительный эффект. Видно, не зря Яйцеголовые так усиленно изучали ПС и всю остальную живность Зоны.

Мишка протянул мне АКСУ и, не отпуская, добавил: «Мой ПМ и весь хабар тоже после выстрела забери, чтобы на обычный шмон было похоже. На Большой Земле моя семья у Братвы в заложниках, а если меня кто и прикончит, а не я сам, долг спишут и моих хоть и почти голых, но отпустят».

Каждый свое решение в таких ситуациях сам должен принимать и негоже ему в этом мешать. Я отдал Мишке его же пистолет и прикрыл ему левую часть головы своим носовым платком, чтобы следы от пороха на теле не остались.

Мы попрощались, а Трезор за всем внимательно наблюдал и в его глазах отражались, клянусь вам, чисто человеческие переживания. В них совершенно не было привычной для всех ПС беспросветной злобы, а в набежавших слезах была видна будто душа наизнанку. Только Мишка отдал мне в руки АКСУ с медной табличкой на прикладе, и сразу же выстрелил себе в висок. Не успело эхо пройтись по ложбине, как взвыл Трезор, да таким страшным воем, что буквально вся природа на время как бы замерла. Впервые такое слышал, ведь ПС никогда не выли.

Трезор поднял голову, посмотрел на напарника так, что Новичкам показалось, будто он понимает, о чем идет речь. Торсион утешительно потрепал его по холке.

– Первое время я его сам побаивался, клал свою «акулью зубочистку» рядом с собой, но встречал такой откровенно презрительный его взгляд: типа, если напарнику не доверяешь, то кому тогда? И я начал просто ложиться спать, как обычно. А он не спал. Даже не знаю, когда он вообще отдыхает, может половинками полушарий по очереди, но это только предположение. Иногда какую-то траву, как корова в большом количестве чавкает, иногда какую-то ест и потом отрыгивает. Я один раз решил попробовать одну травинку из тех, что он глотал в большом количестве. После этого три дня поносил и рвал, ни штаны толком не успевал одеть, ни слюну горькую сплевывать, думал, в таком неприглядном виде и завалят. Тепло было, под 30, а чувствовал, что ноги и пальцы рук уже мерзнут. Сейчас, конечно, смешно, а тогда было не очень. Но самое интересное, что после этого случая знакомые Сталкеры, все наперебой говорили, что я сильно похудел – ну, так это ясно – и помолодел. Потом стал замечать, что после «травяной процедуры» и Трезор как бы молодеет, значит, метаболизм определенным образом регулирует эта травка. Мой друг-ГРУшник, про которого я вам уже говорил, об аналогичном действии молодильных таблеток, что Кремлевские пердуны употребляют, рассказывал. Но они были на основе элеутерококка и чего-то еще с дальнего востока, но такое здесь не растет.

После первой моей омолаживающей процедуры уже несколько лет прошло, но повторить ее не собираюсь.

Ну, а теперь парни, мясо коптить будем, по методу староверов, но с местными ноу-хау.

Сходи-ка в погреб и принеси две из трех, находящихся там старых водосточных трубы. Одна из них должна быть с расширением на конце. Они возле дверей джипа стоять должны,– сказал Торсион Музону. А то Длинный еще от боли не очухался, пусть пока посидит, а после вы вдвоем спать ляжете, а мы с ним мясо и обработаем, ему все равно пока не уснуть, а к утру его зуб должен совсем отпустить. А ты,– сказал Торсион Кременю, нарежь пару охапок разных мелких сырых веток и принеси к костру. Выбор коптильного материала не велик и потому будем готовить из того, что есть, главное, что бы мясо приготовилось и не пропало пока не съедите, а остальные тонкости для гурманов. В любом случае это лучше тушенки и опротивевшей докторской…

Когда Музон и Кремень ушли на отдых, Торсион и Длинный занялись приготовлением к копчению. Для молодого парня это все было в диковинку, а после слов Торсиона, что потом они и сами так смогут делать, он решил все досконально запоминать.

Соединив две трубы, одна из которых имела на конце угловое колено и расширение, Торсион положили эту часть на крышу погреба. Вторую часть трубы на треноге, вырезанной из прутков дерева и связанной тонкими ветками, подвели прямо к костру. Дым от костра частично начал поворачивать в трубу, чего и добивался Торсион. Подкладывая ветки разных растений, на выходе можно получить дым разной интенсивности и запаха, а меняя длину этого соединения, можно приготовить продукт горячего или холодного копчения. На расширение вверху Торсион уложил сырые прутки из веток, крест накрест и получилась своеобразная решетка. На нее укладывались порезанные куски мяса таким образом, чтобы дым между ними проходил, и коптил каждый кусок, даже лежащий в самом верху. К утру все мясо успели приготовить.

Видя, что Длинный начал оживать и отпускать различные шутки, Торсион поинтересовался про его больной зуб. Длинный ответил, что даже забыл, какой из них болел. А потом спросил у Торсиона, что ему за лекарство пришлось попробовать.

– Это обычные личинки короедов, – просто ответил Торсион. – Собираешь их в бинт и раздавливаешь о больной зуб, чтобы сок из них попал на нерв. Это натуральное никро-средство, которым пользуются при необходимости выживания в экстремальных ситуациях и значительно лучше драного мышьяка.

Длинный сначала хотел, было, проглотить набежавшую слюну, но потом просто смачно сплюнул.

Наступило утро и через некоторое время из погреба появились Музон и Кремень. Они наперебой стали рассказывать, что за время пребывания в Зоне ни разу так хорошо не высыпались.

Все Новички почти забыли о присутствии Трезора среди них, и только когда сходили помочиться, увидели его сидящим в проходе между заборами и обнюхивающим воздух. На Сталкеров Трезор прореагировал только поворотом ушей в их сторону, а сам даже не пошевелился.

5.

– Ну что, все сходили «поддержать местного производителя»? – пошутил Торсион. – Если будете вести себя благоразумно, то через много прожитых лет в ответ сможете сказать: «Нет, ходили тряхнуть стариной».

Все с удовольствием заржали, видно четко представив такую ситуацию.

Сели завтракать и опробовать копчености с очередной бутылкой коньяка, которую вытащил Торсион из своего рюкзака.

Они что у тебя там плодятся? – имея в виду коньяк спросил Музон.

– Они плодятся у Бармена, а я их только один к четырем на водку меняю, или один к двум, если на спирт,– ответил Торсион.

– Может, и Трезора к завтраку позовем? – не унимался Музон.

– Он уже позавтракал, когда мы коптить заканчивали, я слышал, как он ребрышками от ПГ хрустел, – ответил Торсион. А когда тело жертвы теплое и ножки еще в предсмертных судорогах дергаются, он кишками любит деликатесничать. Ты об этом при встрече с другими ПС, кроме Трезора, не забывай, – добавил Торсион.

– Ну, ты умеешь аппетит испортить, – сказал Музон.

– А ты про брезгливость в Зоне забудь, иначе из-за нее погибнешь раньше времени,– парировал Торсион.

– А вы, то есть ТЫ со Стрелком и … – хотел продолжить вопрос Длинный, но его жестом прервал Торсион.

– Я все одиозные фигуры Зоны знаю, только на такой рассказ у нас не хватит никакого времени. Скажу только, что его до входа в ЧАЭС прикрывал, хотя мы с ним и не корешились и не враждовали, просто на некоторые вопросы жизни Зоны имели разные взгляды. Я только понял, что он дело нужное делает и дальше справится сам, а мне необходимо было вернуться по своим неотложным делам.

– Ну, хоть о себе немного расскажите,– наконец попросил молчаливый Кремень. И остальные Новички с надеждой на рассказ уставились на Торсиона.

Еще не закончив короткий завтрак и легкое похмелье, Торсион начал рассказ о себе.

– Еще в детстве я начал многим завидовать, причем странной завистью. Завидовал тем, кто Революцию делал, кто Гражданку и Отечественную прошел и тем, кто упорно и настойчиво под руководством партии Коммунизм строил. Под звуки фанфар и нескончаемых лозунгов мне лично что осталось? Ведь все захвачено, отвоевано и почти построено, только живи да радуйся, ну и честно трудись. Так нет же! Завидовал еще и тем кино-героям, что так легко бытовые трудности преодолевали и только из-за собственной глупости вовремя счастья не могли получить. И все понять никак не мог, почему это путевка, полученная в жизнь после технаря, так сильно отличается от того, что учили все кому не лень. И почему все чаще и чаще в мозгу дятлом мысль стучала, что в быту все больше на анекдоты, ходящие среди людей, похоже. В начале я подобное кощунство и сам отрицал, и мог любому в зубы заехать за дискредитацию наших устоев. Но шло время и вместе с ним менялось и представление о настоящем, а не о киношном. И стало еще страшнее от того, что вообще-то я шел вообще не туда, а проще было стоять, и события тебя все равно бы догнали, но ты сам совершенно при этом не потрепал бы нервы, здоровье и просто от жизни бы не устал. За короткое время хлебнул гадостей от власти, от своих, от друзей и просто возненавидел всю систему в целом.

Но тут появилась маленькая, совершенно неразгаданная и неизведанная ранее отдушина, или часть совершенно другого Мира по имени Зона. Я не долго собирался, взял самое, на мой взгляд, необходимое, и решил узнать, может, там для себя самого себя и найду. Я тогда уже был с семьей, вот, думал, и смогу на месте что-то усвоить новое, ведь нормальные люди именно в экстриме и проявляются. Надеялся и просто накопить деньжат для безбедного существования, заиметь хорошее жилье, машину и т.д.

И вот я в Зоне… Видно все же сам себя тогда, еще в детстве немного сглазил, завидуя тому, что оказывается, настоящие люди на самом деле все пережили, а не просто купались в лучах славных боевых и трудовых подвигов.

Ну что, пришлось, как и обычно, уже не в первый раз, с нуля начинать. Питаться абы чем, экономить даже на спичках, не говоря о патронах. Но заметил одну, очень важную и в корне отличительную особенность местного существования – здесь за деньги и ценности ты мог и не купить того, что совершенно случайно и от совершенно незнакомых тебе людей получить просто так, за доброе дело. Здесь, как выяснилось, в цене было Имя и твои личные дела, а не деньги и власть. Деньги, конечно, имели значение, но не первостепенное, и лишиться их вместе с теплым местом и головой было проще простого.

Вот тут я почувствовал собственную силу и возможности, тут можно жить, как мечталось ранее, т.е. по-человечески, не приклоняясь и не повелевая, а просто делать то, что, казалось, совершенно уже разучился, а именно просто жить!

Хотя и не часто и без особого желания, но приходилось применять и оружие. Стрелял я всегда хорошо и холодное оружие уважал. Видно это наследственное и потому совершенно сей факт лично себе и не приписываю. Отец был Ворошиловский стрелок. А еще всплыла давняя «болячка» конкретного определения добра и зла, свои и чужих, хорошего и плохого. И ко всему прочему, происходила постоянная ротация личностей из одной категории в другую. Пришлось просто, как и ранее при быстром написании конспектов, мысленно обозначать человека определенными значками, типа плюс и минус. Тех, кто был в разряде нуля, было сложнее всего классифицировать, пока они не проявляли себя определенными делами известными мне лично, а не по рассказам других. К тому времени я стал доверять только своим чувствам и только в крайнем случае людям, которых я очень хорошо знал.

А в начале каких-либо боевых действий сделал для себя еще одно парадоксальное открытие – убить Человека, хоть и заранее известного как врага оказалось намного проще, чем животное. Мутанты, конечно, не в счет…

После для себя нашел и подходящее объяснение: ведь у них, т.е. у животных, совершенно не было выбора, прежде чем они стали такими. Я четко вспоминал, с чего начинал в Зоне, и как иногда приходилось есть отбросы, чтобы не откинуться…

И беря на мушку определенного зверя, нажимал на спусковой крючок только, когда не было выхода, с людьми же вообще не рассуждал, враг – он и есть враг и он им стал по убеждению. Совершенно не понимал и не жалел, хотя и просто так не уничтожал. Наемников, пришедшей в Зону со всем готовым, не хлебнувшим ни разу из лужи пополам с соляркой и старыми «бычками» от дешевых сигарет. Они пришли только за гонораром и им совершенно не важно, в какой форме он выплачивался и что надо для этого сделать.

Еще один факт немного удивил: многие очкарики, пришедшие в Зону с не одной парой очков про запас, со временем от них вообще отказались. Зрение, тем более близорукость, довольно быстро восстанавливалось, от постоянного напряжения глаз и всматривания вдаль. Да и другие органы чувств тоже обострялись. Только курево этому мешало сильнее водки, но многие, даже зная это, с ним так и не расстались.

Продолжение следует…

6.

Видя, что разговор затухает, с вопросом подоспел Музон: а какое твое отношение к различным группировкам зоны?

В очередной раз прислушавшись и мельком взглянув на спокойно лежавшего в стороне от костра Трезора, Торсион почти безостановочно продолжил повествование.

Понятен был Долг, но не «дохиляла» их уставная зависимость, которую, впрочем, высшие чины могли и нарушать. Симпатизировал Свободе, хоть их и называли анархистами, но там все-таки номинально были все равны. Но пьют, гады, неимоверно и сильно обижаются, если с ними на равных не поддерживаешь компанию. С Монолитом тоже все ясно – дети подземелья, но жалость к ним иногда просыпалась, видно, в прошлом были и среди них нормальные ребята, да попали в молотилку мозготрахов. Значит, такой крест на них лежит и, как учил Иисус, каждый сам его должен нести и желательно без помощи других.

А Вояки, как известно, люди подневольные, мечтающие остаться в живых и невредимых и свалить поскорее домой. Конечно, были и определенные высшие офицеры, завязанные на поставках в Зону и обратно, но это скорее исключение из правил, да и добраться до них за должным расчетом, не завалив обычных призывников, было просто невозможно. Вот и не трогал их без нужды…

А к Братве мое отношение воспринималось на уровне со Сталкерами, очень уж похожий по «замазкам» контингент: и что угодно сопрут и отмочат, и если вдруг тоска за горло возьмет, и последним поделятся. Перестал их за хабар жизни лишать. Правда пару раз пришлось, да только как будто часть себя убил, и на последующие предложения такого характера уже не кулаком, а пулей мог ответить, вот больше подобные просьбы и не подсовывали.

Зомби, ясно, что бывшие люди, но уже совершенно другой, не осознающий себя организм, т.е. подонки.

Как-то в разговоре с одним Сталкером-новичком по кличке Штифт из-за его фигуры, бывшим деканом в «универе», узнал истинную сущность этого слова, которую мы дано потеряли. Подонки – люди, служащие сознательно и подсознательно кому-то, иногда до самой смерти, т.е. находящиеся под Оным… Так вот эти Оные и есть, в моем понимании ответчики за все сделанное и с них то и спрос по полной программе.

А как этот Штифт в Зону попал, тоже поучительно. Находясь в Киеве, да при такой должности, отказывал требованиям жены взятки за поступление брать. Жили хорошо и в центре, но некоторым всегда мало и после десятка лет непониманий друг друга развелись… Его бывшая сразу вышла за другого, а этот Штифт, как истинный интеллигент, что-то в бумагах на раздел имущества прошляпил и остался вообще без крыши над головой. Чем бомжевать, решил он счастья в Зоне поискать.

Пообщавшись со Штифтом некоторое время, сделал для себя окончательные, ранее находившиеся в зачаточной стадии развития, выводы: именно Ученые, к которым он и себя причислял, виноваты во многих жизненных проблемах. Это они придумывают все без оглядки на результат, а каются в содеянном немногие. А уж тех вообще единицы, кто заранее хоронил дело, предвидя дальнейший разворот событий в результате собственных открытий, которые могут погубить многое и многих…

Через несколько недель появления Штифта в Зоне нашел его полуобглоданный труп в окружении Тушканчиков в одной из заброшенных штолен рядом с базой Свободы. Случайно проходя с одним Диггером по кличке Поплавок, мы наткнулись на него рядом с кучкой стреляных гильз. Видно, мы совсем немного опоздали.

А назвали Диггера так из-за того, что он совершенно не брезговал плавать в откровенных нечистотах и запах имел определенный, который даже после хотя и редкой, но бани с парилкой не исчезал. Этот Поплавок сильно удивился, когда я бывшего «препода» и малознакомого мне человека, решил похоронить на поверхности, таща на себе его полусъеденное тело, а не оставил на «погребение» местной живности.

Короче говоря, остался я с Диггерами, о чем совершенно не жалею. Они всем нужны, и с ними старается никто не ссорится. Коммуникации в СССР проходили, в основном, по диггерским местам, и даже на Большой Земле их ценят, а тут тем более. Да и обычная работа без необходимой «чмориловки» лучше всего от дурных мыслей отвлекает. Приходилось, конечно, и ствол применять, но очень редко, хватало и без того забот. В их компании по собственным наблюдениям я все меньше о доме и о своих вспоминаю, а мысли эти сильно душу бередят.

А, может, просто неумолимость времени в забывчивости, таким образом, проявляется?

Посылаю, конечно, заработок жене и, судя по ее ответам, она их получает.

Торсион встал, отряхнул крошки с одежды в костер и быстро собрал свои вещи.

После непродолжительной паузы, получившейся в результате сборов, Торсион произнес заключительную фразу:

– Но пока не хочу насовсем уходить из Зоны, тут я как в свое радужное детство окунулся, и жить начал согласно мною же выстраданным законам. Тут я Дома!

Торсион молча попрощался со всеми за руку и медленно пошел в сторону АТП только ему известными тропами.

Продолжение следует…

7.

Когда Торсион отпускает Трезора, а это бывает не редко, ПС первым делом бежит в свою общину, узнать, что и как, да и течные самки могут перед другими не устоять.

Торсион тоже встречается с женщинами, которые иногда приходят с Наемниками. Пахнут они нехорошо, хотя думают об этом совершенно иначе, т.к. естественный запах пытаются заглушить искусственным. Но их настоящий запах легко уловим – нажива, а некоторые просто больны вечным голодом по мужикам. Они и оставались бы здесь, да Наемники их отсюда насильно, согласно предварительному договору, уводят.

Трезор проводил Торсиона немигающим взглядом. Он должен будет оставаться здесь и охранять этих беспомощных и не имеющих полноценных с его точки зрения органов чувств людей, а некоторые из этих чувств у них и вовсе отсутствуют. Трезор отсюда уйдет, только когда Торсион особым низкочастотным свистком его позовет.

Вот как случайная, невидимая, но прочнейшая нить связывает воедино судьбы этого Человека и Трезора. ПС это знает и его такая участь вполне устраивает. Он совершенно не чувствует себя в подчинении, он – напарник. Одиночный длинный свист – и Трезор освобождается от обязанности охранять, и может быть на время свободен, два коротких – идти прямо по следу Торсиона, три коротких – бежать со всех ног, напарник в опасности. Только к чему все это? Ведь Трезор прекрасно знает, что думает Торсион, когда собирается свистеть, но Человек пока о его таких способностях не догадывается, а должен именно сам до всего дойти.

Как все-таки примитивно устроены эти двуногие, ничего не стоят без своих приспособлений и оружия. А он, Трезор, имеет все при себе, он молод и силен, и может оставаться таким, пока его аура без следов повреждений. Он имеет бессчетное количество потомков, которые по его желанию могут моментально сорваться с места и прибежать к нему на помощь, и даже прихватить свои мыслеобразы для нужного количества.

Трезор постоянно тренируется на разных противниках, но совсем не получает удовлетворения от победы над ними. Все они ему не ровня.

А когда настанет Время, он должен будет обязательно вступить в схватку со своим самым смертельным врагом. Люди их называют Электро-Химерами. Это самый сильный противник в Зоне, он быстр и ловок, он имеет мощные челюсти, острые когти лап, которыми рвет любую плоть. А его могучим прыжкам можно только позавидовать. На него представители племени ПС бросаются только стаей. Но в последний бой Трезор должен вступить, как любил говорить Стебель, «раз на раз» без тени страха, которого и так никогда не было, а была элементарная рассудительность. Только в этом случае будет снято проклятье со всех ПС: быть врагами всего живого и, в первую очередь, Людей.

В данном случае уже будет совершенно не важно, останется Трезор жив или нет, если будут соблюдены условия высшего договора. Только тогда это станет триумфом его жизненного пути.

Трезор должен во время боя как можно сильнее порвать ЭХ, чтобы его соплеменникам досталось от нее как можно меньше смертей и ран, ведь они после окончания боя, в случае гибели Трезора, обязательно должны добить ЭХ. Но он постарается сделать все возможное и даже невозможное, зависящее от него.

Есть и очень мизерный шанс самому Трезору убить ЭХ. Но еще не один ПС не побеждал ЭХ в таком бою. Уж очень силен и хорошо защищен Враг.

При любом раскладе бой должен состояться. Другого не дано, иначе его интеллект и жизненный опыт не впишется в колесо Сансара, и всем его потомкам придется сразу вступить в последнюю и бездумную схватку со всем живым, что попадется на их пути. И не будет им, а на самом деле ЕМУ, прощения за эту бессмысленную жертву. Такое уже было, когда некоторые предки Трезора пытались искусственно продлить свое существование, имея уже поврежденную ауру. Но это путь не воина, а труса. Вот и приходилось оставшимся в живых ПС и вновь проявившимся из инкубатора, где щенки становились взрослыми, бездумно идти на обычные убийства. Это необходимо остановить, и Трезор видит в этом свою основную жизненную задачу. Он уже обучился некоторым приемам от Торсиона: уклоняться от броска более сильного противника, а не упрямо в лоб встречать его, и подрезать в этот момент врагу сухожилия и вены, чтобы его ослабить. А оружие у Трезора и свое неплохое, да и реакция лучше, чем у Торсиона.

Но если не суждено будет устоять в этой битве, после окончательного ухода из этого Мира, находясь в другом измерении, он, Трезор, сможет ощутимо помогать своему наместнику, но только советом. Общаясь на уровне телепатии, он вправе будет иметь связь только с ним. Наместник уже растет, но пока о своей миссии еще не знает. И тогда прекратится вражда между Людьми и ПС. И ему, Трезору, разрешат управлять Временем, а не быть у него только в подчинении, как сейчас. И он сможет почти моментально оказываться в любой части Зоны.

Первую попытку найти взаимопонимания с людьми Трезор попробовал проделать еще находясь в виде подопытного в бункере Сахарова. Он позволил себя поймать, прикинувшись смирным, и думал, что это самый прямой и быстрый путь… Но те, как их многие называют, Яйцеголовые первым делом взяли кровь на анализ, потом мочу и части тканей. Потом начали его кормить по свистку, а в итоге решили вскрыть череп и уже дали наркоз. Вот тут Трезор, понимая, ЧТО с ним хотят сделать, не выдержал и просто рыкнул на Сахарова. С тех пор тот да-да-кает невпопад, а Трезора напарник Сахарова, качающегося от наркоза, на собачьей петле просто вывел за двери бункера. Они надеялись, что когда Трезор полностью отрубится, продолжить эксперимент. Трезор-то отрубился, а помощника Сахарова проходящий мимо Стебель с перепугу подстрелил, когда увидел как какое-то зеленое чучело ПС на петле тащит. Но позже Стебель вылечил профессора, увидев, что это все-таки человек. Так Трезор со Стеблем и познакомился.

Но торопиться уйти раньше положенного срока тоже нельзя, еще очень многое надо успеть. Это его напарник Торсион даже не понял, что медная табличка на прикладе его оружия, доставшегося от Стебля, является тем связующим звеном между ними. Торсион еще не понял, что никакая надпись на табличке тоже не несет смысловой нагрузки, а что именно медь имеет силу для него, Трезора. Кто безболезненно владеет медью, кто может спокойно и безопасно для себя к ней прикасаться, тот действительно всесилен. И не зная этого, таскает Торсион всю железку целиком и совершенно ею не пользуется.

Но Трезор видел, как Люди поклоняются совершенно другому и совершенно бесполезному металлу, они его боготворят, а он в ответ, в лучшем случае, отбирает у них рассудок, и может толкнуть даже на преступления против кровных родственников.

Но кое-что уже сделано. Торсион уже бездумно не лишает жизни обитателей Зоны. Уже умеет, хотя и слабо, обнюхивать воздух, спать в пол-уха, уже чует запах страха и приближение врага. Торсион ещё многое успеет, ученик он вполне способный.

Нужно еще как можно большему друг друга научить, друг о друге узнать и помочь сохранить целостность этого очень хрупкого, маленького, но нужного Мира!

Конец первой части.

Текст набран в сокращении.


Перерождение. Часть 2

1.

– Карамболь, это Торсион, надо встретиться, есть разговор. Рассчитываю быть через пару дней к обеду. Сообщи своим у входа на базу и на АТП, что бы конфликт не возник, когда я буду рядом проходить. Да, и пусть новичков в лагере не трогают, пока мы с тобой конкретно не перебазарим.

Торсиону ответа ждать пришлось не долго.

– Хорошо, все оповещены, жду и к разговору готов, только приходи без напарника,– ответил Карамболь.

Торсион спокойно шел по знакомым местам в сторону Темной долины через АТП. Это он Новичкам для их же успокоения сказал, что лично зайдет туда, но сам этого делать и не собирался. Он решил применить более продуктивный метод бескровного решения вопроса.

Бандиты, обычно расфасованные по всей территории АТП или его окрестностях, теперь всей кучей собрались у костра и усиленно делали вид, что так всегда только тут и сидят. На самом деле им хотелось вблизи глянуть на этого человека, да и в общей толпе было как-то спокойнее. Оставаться на любом посту одному никому не хотелось, а вдалеке от своего начальства они могли себе это позволить. Торсион идет открыто, но Трезора то рядом с ним из оставшихся в живых, кроме Диггеров и то с их же слов, никто не видел. Ходили упорные слухи, что если этого крупного певдо-пса кто и наблюдал в оптику, то Трезор всегда смотрел в строну наблюдателя, будто заранее знал или чувствовал враждебный взгляд даже на большем расстоянии, чем действует оптика. После этого он моментально скрывался из виду, будто умудрялся растаять, и делал это мастерски. Определённо он и нацеленный на него взгляд через прицел и без линз учует. Да и как не нацелиться в случае внезапного появления такого зверя, если рука сама это сделает?! Проверять лично способности Трезора никто на себе не хотел, тем более, что все думали будто он или заговоренный, или предвидит полет пули и поэтому под них никогда не попадает. Может это были обычные предрассудки, но среди обитателей Зоны и куда более мелкие забабоны считались значимыми, здесь это было вполне распространенное явление.

Нельзя было бриться перед дорогой, а только накануне. Объяснение простое – ты уже готов, что бы тебя положили в деревянный пенал или просто зарыли и трудиться над бритьем покойника не стоит. Все, даже кто не курил, носили с собой сигареты в нагрудном кармане, защита от внеплановых остановок с размышлениями с перекуром. Одеваться следовало только с правой ноги или руки, это если не левша, а снимать все с точностью до наоборот. Ну и сплевывать через левое плечо на удачу – само собой разумеется. Хорошо котов черных в Зоне не было, а только мутанты, но и их береглись, что бы под полу не шли, т.е. если для мужика слева, то ничего, а если справа, то обязательно надо было пятками вперед их след перейти. Нельзя было тушить костер мочой, а только засыпать землей. Третий от одной спички или зажигалки никогда не прикуривал, т.к. на огонек снайпер стрелял и именно в него, впрочем, это исходило ещё из опыта прошлых войн и не являлось глупой приметой.

А тут зверь всем известный, да еще с такими задатками. И что этому Трезору после таких рассказов о его полномочиях обычный Бандит при встрече мог предъявить?

Костер своим размером явно не соответствовал количеству собравшихся вокруг него, но это никого не смущало. Братки только молча наблюдали за променадом Торсиона, а один из них по кличке Комар, даже стоя приветственно махал ему обеими руками, т.к. не забыл, кем недавно был спасен от толпы слепых псов.

Комар на Большой Земле, не смотря на молодость, был хорошим профессиональным боксером в легком весе, перейдя из наилегчайшего… Еще в самом начале своей карьеры он и получил такую кличку – за легкость перемещения, надоедливое кружение вокруг противника и чувствительные укусы. Очень быстро у парня все сложилось: и деньги, и слава, и хорошая квартира в центре, где он жил с любящей и любимой семьей. Если слегка и выпивал в компаниях, то никогда не показывал свою кулачную удаль, особенно перед более слабыми. Имел Комар один, но очень существенный недостаток – обостренное чувство собственного достоинства и справедливости. И вот в один не очень прекрасный для него день отказал он менеджеру сдать бой. В ответ от менеджера Комар услышал только какие-то намеки о благополучии его семьи и, не рассуждая долго, врезал обидчику несколько раз с правой и с левой. После этого «разговора» у отлежавшегося на больничной койке менеджера один глаз начал косить, а вроде бы нормального сросшаяся челюсть проявила дефект речи. Спасло парня от расправы только то, что хозяин клуба был фанатом Комара. Он моментально «посоветовал» ему отсидеться в этой Зоне хотя бы годик, пока все не уляжется, если тот не хочет попасть в другую «зону», или в могилу. Вместе с тем, родню хозяин обещал от наездов отстоять, руководствуясь жизнью «по понятиям» в предстоящем разговоре с менеджером… Парень немало денег им обоим в боях отхватил, и шеф был уверен, что после его возвращения все сгладится и он еще на Комаре заработает. Так, боксер, непривычный к оружию, оказался здесь и тут же чуть не попал в зубы к слепым псам. Братва его тоже сразу зауважала, особенно после того, как досье парня стало известно всем.


2.

Торсион молча ответил поднятой рукой на приветствие, и безостановочно продолжил идти по своему маршруту. Он уже научился чуять страх, злобу и желание стрелять от других Людей, но пока не небольшом расстоянии. Общение с Трезором и жизнь в Зоне раскрывали новые возможности для Человека. Подходя ближе к АТП, Торсион ничего опасного не почувствовал и даже заранее взятое оружие наизготовку перебросил за спину. Зачем своими действиями вызывать лишнюю настороженность Братвы?..

Торсион поговорил напрямую с Карамболем, зная, что это будет наилучший вариант, чем каждому, или даже группе молодых волков что-то втолковывать.

После смерти Борова, авторитет Карамболя, как его правой руки и до того огромный, вообще поднялся на небывалую высоту. Совершенно неизвестно, чем бы закончился рейд Меченого на базу Борова, будь в этот момент Карамболь со своими лучшими бойцами на месте, а не отбивая своих пленников у Долга.

Боров при жизни только с Карамболем и советовался и все самые кардинальные решения и их выполнение шли только через него. Самому Борову иногда было лень что-то доводить до логического завершения, и он готов был бросить любое дело, если терялась прямая выгода. Карамболь же никогда не отступал, поддерживал приемлемую для гордых своим званием Братков дисциплину, и если кого за дело наказывал, то от своего имени, даже предварительно с Боровом не советуясь.

Некоторые из Бандитов сидящих у костра только прорезались в Зоне с огромным желанием поскорее доказать свою значимость и крутизну. Присутствие Торсиона рядом с АТП было очень подходящим для этого поводом. Но Братки не решались наброситься на Торсиона, как стая шакалов, и захватить ценную добычу. Во-первых, они знали, что в любом случае с Торсионом шутки плохи, попытаться «взять» его можно только толпой, тем более что он проходит буквально рядом, и даже одним удачным выстрелом его вполне реально завалить, или хотя бы ранить и добить, да и визуально его напарника рядом не было видно. Еще они знали, что в случае неудачи Торсион обычно никого не добивает. Но в отличие от Борова, Карамболь никогда не простит ослушания и влепит всем виновным от души из любимых Стечкиных.

Карамболь и кличку свою получил еще во Вьетнаме по совокупности двух факторов, внешне очень мягкого и несмелого человека, как и аналогичный фрукт. Но вот при необходимости он моментально взрывался и прицельно стрелял с двух рук, и, если надо, по разным целям, как в одноименной игре на бильярде. Карамболь сразу полюбил этот фрукт, как только впервые его попробовал. Именно в юго-восточной Азии его как уже опытного, но еще молодого командира взвода разведчиков посылали в самое пекло. Ему всегда удавалось строго соблюдать условие никогда не оставлять свидетелей присутствия там любых боевых единиц, кроме уже известных всему миру русских советников.

От старых порядков в среде Бандитов Карамболь оставил всем своим бойцам лишь самостоятельный выбор оружия и амуниции, а все остальное было подчинено дисциплине. Из-за этого он потерял часть личного состава, но именно того, от которого было толку, как от козла молока. Зато к нему стали приходить бывшие Свободовцы, Сталкеры и даже Долговцы. Такой переход из других лагерей у Братвы не считался предательством, и Карамболь ничего не собирался в этом вопросе менять. Был в его действиях и второй смысл: в результате перехода людей из других группировок он многое от них при личной беседе узнавал о потенциальном союзнике и противнике. Своими же мыслями о тактике и стратегии на будущее Карамболь ни с кем не делился. Он только отдавал приказ непосредственно перед выходом на дело, и благодаря временному режиму «последней минуты» операции его людей практически не проваливались. И в результате Карамболь знал о других группировках значительно больше, чем те о Бандитах.

Полковник Петренко был личным его врагом, от которого у Карамболя оставался шрам и серьезное ограничение в еде. В общем-то, из-за него Карамболь сюда и перебрался, но начинать тотальную бойню не хотел, желал с ним встретиться один на один, да подходящий случай пока не предоставлялся. Имелся и еще один сдерживающий фактор – один из командиров Долга для Карамболя был неприкасаем, а в случае общей заварухи всякое могло случиться.

Воронин появился в Зоне позже Петренко, но сразу занял место командира. До этого именно полковник был главой Долга, а согласно воинской субординации и звонка с Большой Земли перевод Петренко в замы к Воронину создал между ними некоторое напряжение. Воронин относился к полковнику, равно, как и ко всем, и, хотя и чувствовал неприязнь последнего, мало на это обращал внимания. Предвзятость только помешала бы общему делу, и опытный воин не мог позволить себе такую роскошь, да еще при ограниченном контингенте. Была еще одна особенность в отношении этих высших офицеров – Воронин своей внешностью доставлял полковнику дополнительное, но неясное беспокойство, в котором еще предстояло разобраться. Что-то очень неопределенное напоминало ему его кровного врага. Петренко старался избегать с генералом личных встреч и действовал через подчиненных. Он держался в Долге особняком и никому не доверял; на задания, даже на самые выгодные, не ходил, т.к. прекрасно знал, кто его пасёт. Находясь в импровизированной оружейке, ему хватало и процента за хранение, а дальнейшее свое существование он даже на сутки вперед не планировал. Петренко по сей день не понимал, как этот гад Карамболь, а в действительности полковник Белов, не сдох тогда от его многократно отработанного выстрела? Как он, чудом выжив, и даже после многоходовой операции Петренко по заметанию следов нашел его здесь, в Зоне? Дергаться дальше полковник и не собирался – все кто знал о его «подвиге» от него отвернулись, включая бывших друзей и соратников по оружию. Врагов же полковник приобретал с поразительной легкостью, замечая соринку в глазах других и совершенно не обращая внимания на штабеля своих бревен. Недостатков он даже не стыдился – они мои, мне нравятся, не вам судить и вообще заткнитесь. Тяжелым такой характер назвать было нельзя, скорее он был неподъемный. При таком раскладе он не мог рассчитывать ни на чью помощь, и не даже не пытался незаметно никуда улизнуть. Да и бегать все время не имело особого смысла, а так хотя бы известно местоположение врага, тем более, что в глазах самого себя любимого он не был трусом.

Петренко только одного не мог понять: почему Карамболь пока не предпринимал никаких коварных действий по его уничтожению, на которые был большой мастер? Уже неоднократно срывалась большая часть бойцов Долга на выполнение разных операций, и Петренко сразу видел в этом отвлекающий маневр Карамболя. Он до зубов вооружался, баррикадировал вход, ставил там самые хитроумные растяжки, но все обходилось. В эти его подставы чуть несколько раз не угодили свои, и к нему без особого приглашения вообще перестали заходить. А если Петренко кого лично и вызывал, то ребята только в шутку спрашивали у идущего, крутя пальцем у виска: опять к этому идешь, может хабар и все лучшее нам оставишь? Покойнику вряд ли что пригодится, а собирать разлетевшиеся, как вороны, арты не очень удобно.

А Карамболь в какой-то мере специально оттягивал время расплаты над Петренко, прекрасно понимая, как его враг внезапно вскакивает по ночам и оглядывается на каждый шорох.

3.

Власть Карамболя среди Братвы в настоящее время была безгранична. Он, конечно же, пользовался услугами и советами своих шестерок всех рангов, но любое, даже самое мелкое решение, окончательно принимал только сам. Его хорошо знали, уважали и боялись бойцы и командиры других группировок. Он всегда отвечал «за базар» и не оставлял забытыми самые ничтожные обиды не только в отношении своих ближайших подручных, но и самых мелких сошек. К нему иногда приходили разные гонцы из враждующих группировок с посланиями и собеседованиями, но сообщение от Торсиона о предстоящих переговорах Карамболя просто ошарашило. Он хорошо был осведомлен о нем и его напарнике, но встречаться у них никогда не было взаимной нужды из-за абсолютно разной сферы интересов. Карамболь учитывал, что Торсион принадлежит к малочисленной, но дружной и практически легальной группировке Диггеров. Он знал, что этот опытный Сталкер – человек вполне самодостаточный и вряд ли станет просить что-то элементарное. Ведь даже самая крутая спутниковая связь ни в Зону, ни из нее не доходила. Общаться с Большой Землей приходилось по старинке, как во времена СССР – по кабелям, находящимся в епархии Диггеров. А, исходя из этого, все оказывали им самую простую услугу, и любой мелкий вопрос решался через ПДА. Правда, несколько ранее, Бандиты могли себе позволить нападение и убийство Диггеров с целью наживы, но Карамболь не только виновных, но даже подозреваемых в этом деле безжалостно жмурил и такое бесчинство быстро прекратил.

«Значит, – подумал Карамболь, – будет непростой разговор, и к нему следует быть готовым «на все 100». В первую очередь, надо организовать баньку, а в ней, да под тархун и любимый Торсионом коньяк легче говорить о делах праведных и узнать расклад карт у партнера».

Карамболь в недалеком прошлом по долгу воинской службы имел большой опыт антитеррористической и диверсионной деятельности в разных частях СССР и других стран, он был отличным психологом и хорошо разбирался в людях. По его мимике нельзя было понять, какую реакцию на него производит диалог с собеседником. Он обладал великолепной интуицией, и после разговора с Торсионом сразу почувствовал, что надо быть готовым к самому необычному, представленному этим оригинальным Сталкером, сюжету.

И чего только стоила его гипертрофированная дружба с Псевдо-собакой? Эти напарники могли, со стороны глядя, почти бесцельно и бродить по одному, но при необходимости были, как не разлей вода, всегда находясь в нужном месте и в нужное время. Они работали как единый и до мелочей слаженный механизм, но старались, из слов очевидцев, обходиться бескровно. Но если выбора не было, действовали молниеносно и любимый нож Торсиона, работал не хуже зубов Трезора.

Никто не помнит, чтобы Торсион к кому-то обращался за помощью, и Карамболь меньше бы удивился, если бы к нему пришли одновременно представители Долга и Свободы.

Карамболю интересно было бы пообщаться с Торсионом без всяких на то видимых причин и узнать, что может держать и связывать такого человека с Диггерами. Но Карамболь не привык сам кого-либо приглашать, а все похождения и приключения в Зоне со стороны различных группировок и отдельных личностей хранил в голове. На случай освежения в памяти детальных событий у Карамболя был им так называемый бортовой журнал – laptop, работающий на топливных элементах. В нем он держал и периодически обновлял и перечитывал свои записи.

Нет, от самого Торсиона он гадостей не ждал, зная его не раз проверенную в Зоне чистоплотность.

Впервые за все время проведенное в Зоне Карамболь не мог догадаться о теме предстоящего разговора.

Торсион тоже знал Карамболя только «через третьи руки», т.е. от своего старого друга ГРУшника, который, толком не рассказывая о прошлом Карамболя, только намекнул, что тот был хорошим спецом в органах, да в лихое время остался верен присяге, что его чуть и не погубило.

Во время печальных событий возле Вильнюсской телевышки, Карамболь нарушил приказ сверху и запретил своему подразделению стрелять в мирных людей. Он никогда не воевал против гражданского населения, а лишь присягал защищать его любой ценой. Карамболь знал только одно: кто бы там наверху что не придумал, а своей основной профессиональной обязанностью он считал защиту любого народа в пределах всей страны под общим названием СССР.

При серьезном разговоре с глазу на глаз, с одним из коллег по профессии, присланным в качестве специального курьера по особым поручениям, Карамболь не внял повторному приказу. После этого он получил предательскую пулю под бронежилет и был оставлен истекающим кровью, якобы от выстрела вражеского снайпера. Его подчиненным было объявлено, что их командир должен срочно вылететь в Москву за новым назначением, а его подразделение на период отсутствия непосредственного начальника должно быть расформировано и направлено по одному человеку в разные места. Это сообщение, конечно, сильно пахло жареным, но военные люди, привыкшие к подчинению, выполнили приказ. Уже не хватало времени разбираться, что всю вину на себя взял их командир – страна начала разваливаться, и мелкие потери просто списывались со счетов.

Только этот курьер не знал, что их откровенный «разговор» был записан на видео, накануне установленными там телекамерами. А Карамболя от явной смерти спасла уборщица по этажу, очень молодая женщина, жимантийка, всю суть существования своего видевшая в свободной от России Литве.

И чего только не встретишь в отношениях людей, а тем более между мужчиной и женщиной…?

У режиссерского пульта оператор все видел и знал, о том, что произошло. Он был представителем местного населения и по достоинству оценил подвиг Карамболя. Военные, находящиеся за спинами обслуживающего персонала, запретили прямой эфир, а все записи конфисковали. Все это добро было направлено в Москву для скрупулезного изучения.

Но Военные не знали обо всех возможностях записывающей аппаратуры, и таким образом, дубликат и сохранился.

В конце концов, члены бывшей группы Карамболя вычислили, а последствии и получили запись с подтверждением попытки убрать их командира. После того, как Карамболь залечил свою рану и казалось мог продолжить службу, он неожиданно для всех ушел в отставку. Карамболь поочередно встретился со всеми своими бывшими членами команды и взял с них слово, что никто из них не тронет его кровника.

Впоследствии наспех срежиссированное «кино» с места событий появилось на ЦТ СССР. Там журналист, в узких кругах названный Неврозовым, вышибал патриотические чувства из зрителей, указывая на рядом стоящих бойцов, имеющих на касках надпись «Наши», в противовес тыкая пальцем на врагов страны у основания вышки. Все было отлично освещено для съемки, а там внизу были видны только смутные очертания… И после этого он начал смело вещать, находясь, как на сцене, что по ним из темноты стреляют вражеские снайперы. Такие идиотские высказывания годились лишь для «бабок в галошах». Да, если там был хотя бы один снайпер, то лучшего сюжета для стрельбы из темноты по освещенным целям сложнее было бы представить. Народ, прошедший войну, а из молодых ребят – службу в армии, только удивлялся такой наглости, или спектакль был построен в расчете на полную темноту и тупость всего населения страны.

Конечно, все могло быть совершенно иначе, если бы Карамболь не выжил. В морге военного госпиталя привыкли писать заключения под диктовку, и никто бы не узнал, что воин погиб от выстрела снайпера, произведенного … ПМ-овской пулей, попавшей снизу, будто от лежащего под ним врага.

В своем богатом багаже знаний Карамболь сталкивался и с великими специалистками-отравительницами, которые могли сделать свое черное дело, только разрезав фрукт ножом. Это был определенный клан убийц, которые такое черное ремесло называли обычной работой и не брезговали ничем, кроме физического труда. Бойцами становились элитные по красоте и половому воспитанию проститутки. Они с раннего детства отлучались от родни и были подчинены только клану – он был для них всем.

Для демонстрации того, что разрезанный ими плод совершенно безвреден, они демонстративно съедали одну его половинку, отдавая вторую жертве. Весь фокус был в ноже и даже скорее в ножнах, с помощью которых само лезвие было обработано ядом только с одной стороны. Объект не падал замертво, а мог прожить еще некоторое время, пока не получал вторую составляющую действующую как яд, например из плода обычного ананаса или киви. Вот тогда и срабатывала эта химическая бомба замедленного действия. Одним из существенных достоинств таких заказух было и то, что преступница успевала удалиться от места своей работы, не вызывая подозрений, и след ее деятельности практически не засвечивался.

После изучения уникальных способностей этого клана убийц в Африке, и в частности в Конго, где они некоторое время работали на Заирского Мобуту, Карамболь никогда не допускал женщин к приготовлению пищи. К тому же он знал, что мужчина как повар как специалист своего дела всегда лучше. По той же причине он никогда не вкушал и никаких даров извне.

На основании этих непререкаемых доводов Торсион знал, что идти к Карамболю стоит только с пустыми руками, т.к. ничего принесенного тот не ест и не пьет, а на правах гостеприимного хозяина он мог это себе позволить.

Торсион, как и все в Зоне также знал, что из алкоголя Карамболь употребляет лишь самогон и только определенного приготовления, по Стародорожским рецептам. Это были уникальные произведения настоев на разных травах. В самом любимом Карамболем из них больше всего чувствовался именно тархун, от чего это снадобье и получило свое название.

Это был чисто хлебный продукт тройной перегонки с различными этапами очистки. Предпочитаемый всем другим, Карамболю он напоминал по вкусу и цвету одноименный напиток, но действовал намного эффективнее, с точки зрения тонуса. Приняв «на дорожку» грамм пятьдесят-сто, не более, можно было целый день идти почти без устали. Основное его достоинство было в том, что тархун легко, что называется, шел, не имел сивушного запаха, не вызывал неприятного послевкусия и действовал постепенно, а не как некоторые крепкие алкогольные напитки: раз – и нос в окурки. Дозировать его было легко, и разговор у адекватных людей не переходил в партер. Тархун хорошо согревал, но не обжигал и от него назавтра практически не было похмельного синдрома и желания «поправиться». Конечно, Карамболь по финансовым соображениям мог себе позволить пить, что угодно, но его желудок, вернее, четверть его части, оставшейся после операции, ничего другого больше не принимал. И главное, никакие крепкие напитки, испробованные за свою карьеру пребывания как в самых разных странах мира, так и на всей территории бывшего СССР, не давали такого ласкающего душу и сохраняющего здравый смысл ума эффекта, как тархун.

Спеца, готовившего ему эту прелесть, Карамболь «выписал» с Большой Земли. Это был коренастый Митрич, в прошлом многократно привлекавшийся за самогоноварение. В конце своей карьеры в Налибокской пуще Митрич умудрился организовать подвижную самогонную лабораторию на базе автомобиля «Урал» с камазовским двигателем. Топливом Митрич разживался у военных, оплачивая его тем же самогоном, причем в этом бартере всегда довольны были обе стороны.


4.

Ранее Карамболь уже не раз вкушал и по достоинству оценил продукцию Митрича, находясь на отдыхе в спецсанатории в том же районе, еще во времена СССР. Поставку туда самогона жаждущему электорату устраивали уборщицы и санитарки. Администрация смотрела на это сквозь пальцы, зная, что тут собираются люди, умеющие правильно злоупотреблять, тем более, что любой, даже мелкий пьяный дебош всегда и для всех участников заканчивался плачевно. В общем, пьющий в этом заведении народ умел держать алкогольный удар и сохранять видимость пристойности.

Номинально там имелись два отделения – мужское и женское, для чисто формального соблюдения норм морали.

В том санатории были созданы великолепные условия для проживания настоящих мужчин, всегда готовых доказать свои качества специально отобранным для этого женщинам и девушкам. Те дамы попадали туда под видом отличившихся в трудовых подвигах работниц «почтовых ящиков», беспросветно укрепляющих оборонку страны. Обоюдная секретность трудовой деятельности должна была исключать разговоры о профессии, но чего не сболтнешь под «газом» и в присутствии красавицы? После лишних откровений уличенные в болтовне спецы мужского пола больше за кордон не попадали, ведь их партнерши все поголовно были стукачами различных советских спецслужб. Закрытая территория не позволяла проникать туда посторонним взглядам и выходить оттуда полученным за совершенные подвиги премиальным.

В Санатории имелся и главврач, должностью отвечавший за всех работниц полового фронта. В его обязанности входило поддержание их в сто процентной готовности к трудовой деятельности. Некоторые особо молодо выглядевшие труженицы нуждались и в восстановлении девственности, что тоже регулярно производилось тут же на специально оборудованном нулевом этаже. Возможно, что именно оттуда и появился анекдот о девственности «на молнии»…

Дамский персонал туда тщательно подбирался из валютных специалисток в гостиницах, уже заранее завербованных. Для них этот санаторий был последней стадией, или выбором перед тюремным сроком. Они могли его схлопотать за работу, не включенную ни в какие государственные реестры. Большинство из дам имели либо маленьких детей, либо любимых и престарелых родителей, не знающих об пикантных способностях своих ближайших родственников. В общем, терять им было что, т.е. самое дорогое, отступать было некуда, и они отрабатывали всеми органами долг перед Советским государством.

Ротацией кадров занимался специальный агент, исключая возможность повторных встреч горячо любящих сердец. Любые желания о создании новой семьи с полюбившейся подругой сразу становились известны из аппаратуры прослушивания и видеозаписи. Партнерша, как правило, срочно отзывалась на работу, а партнеру ненавязчиво предлагался новый ассортимент…

Сразу после завершения удачных операций в санаторий отправляли самых лучших бойцов, причастных к непосредственному устранению врагов народов как враждебных, так и дружественных стран. Им приходилось убирать зарвавшихся вражеских агентов и разнообразных спецов, добывающих научную информацию для разведки противника. Часто проводились и операции по жесткому прикрытию или перенаправлению финансирования в нужном для страны русле. Отрабатывались и посмертные рассекречивания перебежчиков. Работы хватало, и выполнившие ее качественно, получали хорошие премиальные, но все было организовано так, чтобы эти денежные излишки до семьи не доходили.

В военных городках все знали зарплату каждого офицера со всеми накрутками, и вдруг свалившиеся с неба лишние деньги могли вызывать только опасное подозрение. Засекречено было все и от всех.

Стоит добавить, что во время операций по ликвидации врага совершенно не учитывались случайные потери среди мирного населения других стран. Все происходило под тщательным прикрытием несчастных случаев.

Срывы и малейшая возможность раскрытия ни при каких обстоятельствах не прощались, и агент, независимо от звания, или сам, или с помощью других, кончал жизнь самоубийством, исключающим опознание. Только при соблюдении этих условий спецслужбы заботились о семье, как о родне погибшего героя.

5.

Когда Митрича взяли за самогон в последний раз, ему уже грозил другой срок, как бизнесмену, подрывающему устои государства. Карамболь, имея обширные связи, помог Митричу с адвокатом, и его спасли «от решетки», «повесив» документы о владении авто-лабораторией на другого человека и, как впоследствии выяснилось, покойника. Митрич оказался под подпиской о невыезде и просто не знал, что делать, и Карамболь пригласил его в Зону.

Вот тут-то сбылась мечта старого химика-дегустатора, вот где по достоинству смогли оценить его выдающиеся рецепты.

Митрич всегда держал в своих, как он говорил, джинах, нужный градус, исключая возможность появления в питье свободных радикалов спирта. Этот важнейший процесс описал еще Менделеев, но некоторые ухари алкоголя считали это ограничение откровенной ерундой.

Если концентрация настоя трав в приготовленном напитке была достаточно высока, то градус крепления мог доходить до сорока восьми. Конечно, это требовало значительно больше хлопот и потраченного на процесс времени, но Митрич в этом вопросе всегда держал марку, отчего только ширились ряды настоящих ценителей его знаний, опыта и золотых рук. Были у Митрича в запасе рецепты, как он называл и «женские», когда питье имело консистенцию, как у жидкой карамели, и вливалось в организм тонкой и тягучей струйкой, но вместе с тем, имело градус, достаточный для упадка рогов на стол. В общем, оказался Митрич на благодатной почве собственного полигона. Удивительно, что свои творения он мог слегка пригубить или вообще только понюхать, чтобы дать точный диагноз дальнейшему процессу. Он сам употреблял крайне редко, но зорко следил за этим процессом других людей, особенно находящихся на начальной стадии пития. А вот когда они с удовольствием и блаженным покрякиванием кивали головой, вот тут-то Митрич и получал настоящий балдеж.

Его смело можно было назвать художником-авангардистом питейного дела, но таких званий нигде не присваивали.

Здесь в Зоне, правда, была несколько иная растительность, чем в его родной пуще, но Митрич и её научился пускать в дело, да и тархун рос здесь, так же, как и дома. Сложнее всего для Митрича обстояло дело с выбором воды под приготовление браги, т.к. в Зоне было только пару мест, соответствующих его высоким требованиям. Удачным пополнением питьевой воды оказалось использование чистейшего ключа, случайно найденного на территории Братвы после очередного очень мощного выброса.

Карамболь же, со своей стороны, никогда не торопил Митрича со сроками изготовления определенных рецептов джина, а только интересовался, когда конкретная партия будет готова, прекрасно понимая, что спешкой можно только испортить конечный результат.

Примечательна была и реакция местных обитателей Зоны на слив отработки процесса брожения в непригодные для забора питьевой воды водоемы. Местные звери, лишь однократно попробовав данный продукт, в следующий раз, только при проявлении первейших признаков характерного запаха, устремлялись туда толпами, как во время выброса, только бежали на зов живительной влаги, а не от нее. Даже вороны старались побольше отхлебнуть, но зверьё их отгоняло – эти безмозглые птицы залазили в питье с ногами и только баламутили прекрасный коктейль. На всех потребляемая смесь действовала некоторое время как успокаивающее и расслабляющее, кроме Тушканчиков. Те после возлияний носились с возросшей энергией и скоростью, но напрочь теряли агрессивность. Тушканчики пытались включить в свой игривый процесс и другое, мирно отдыхающее после такого водопоя «население» Зоны, но те только незлобиво, как от надоедливых мух, отмахивались от них, даже не пытаясь прихлопнуть.

6.

До базы Карамболя был день пути, и Торсион решил по дороге остановиться у Сталкеров. В нормальной компании и заночевать можно, а со свежими силами подрулить к Карамболю, тем более что разговор будет, скорее всего, длинный, поэтапный, с хорошей выпивкой, и надо к нему физически и морально быть готовым. Вместе с тем, эта небольшая задержка требовалась и для наступления нового лунного месяца. Торсион знал еще и то, что Карамболь хорошо знаком с оккультизмом, значит, никогда не будет прилично выпивать на падающей луне, а сейчас как раз было такое время. Да и что за откровенный разговор среди мужчин без достаточной дозы алкоголя? Так можно только недомолвками и намеками отделаться, а потом поди все расшифруй. Нет, здесь необходимо торопиться медленно; с одной стороны, дело не терпело отлагательства, а с другой … как говорится, в спешке дети горбатые рождаются. Торсион эту доктрину хорошо усвоил, но все же из-за непреднамеренной задержки немного нервничал.

В лагере Сталкеров Торсион надеялся на встречу с хромым Кальяном, который своими песнями под гитару умел что называется «за душу взять».

Своеобразным был этот Сталкер Кальян, припер с собой одноименное сооружение прямо в Зону, а до того он числился «куском» в мотострелковой части, находящейся в средней Азии. При развале страны его комиссовали. Хромым же он стал несколько ранее, когда, обкурившись в своей каптерке, залез отдохнуть на третий этаж стеллажа, где хранилась устаревшая амуниция еще с 50-х годов, и там заснул, а когда проснулся, свесил ноги вниз, как с кровати и шагнул…

Армейские коновалы особо не церемонились – он ведь не генеральского звания был, и успокоили тем, что, мол, радуйся тому, что не башкой вниз.

Короче, срослась кость у него неправильно и осталась хромота.

Ну, а какая у Сталкера жизнь – не стоит объяснять, тут даже самое небьющееся, а не только кальян, можно прикончить. Только один вечер всей толпой парни посмоктали это чудо, благо с собой Кальян прихватил, как он считал, на пару месяцев кальянного курительного состава. Он готовился из коры фруктовых деревьев или их сушеных молодых побегов, порезанных и приготовленных определенным способом. Именно такое, не табачное курение, хотя и считается одним из самых экзотических, являлось более всего подходящим для жителей средней полосы из-за избытка дармового материала. А уголь, необходимый для кальяна, тоже возле костра всегда имелся, так что в мечтах у бывшего прапорщика предвиделся спокойный, насыщенный уединенным удовольствием отдых после походов по Зоне.

Вся эта идиллия разрушилась вместе с самим кальяном на следующее утро, когда по тревоге часового Сталкера, все бросились отбивать атаку большого количества Слепых псов и Плотей. Эти твари начали потасовку между собой с характерным звуковым оформлением. Закимаривший постовой не разобрался, что у зверья свои разборки и им до людей никакого дела нет. Он, не долго думая, начал стрельбу на издаваемый шум в предрассветную темноту. Сталкеры спросонья вскочили и ломанулись прямо на выстрелы, ну и завалили-растоптали по дороге кальян, и даже пробежались по его спящему хозяину. Тот пока был непривычен мгновенно вскакивать даже с импровизированного за каждым углом горшка. Он думал, что его разбудят как в армии: «Вставайте, товарищ старшина, осталось 10 минут до подъема батальона». После этого случая Кальян стал мастерить своего дыхательного друга из подручного материала, а самыми подручными оказались банки из-под тушенки. Мастерил он свой новый кальян недели две, но все же закончил. Правда, с тех пор он своего нового друга стал подвешивать на проволоке под потолком.

Кальян в ту же ночевку аналогичным образом потерял и свою гитару – она в момент тревоги была зацеплена чьим-то сапогом и под определенный набор слов полетела недалеко, но угодила прямо в костер. Кальян после этого утра готов был плакать еще и от того, что, пока он оделся и доковылял до места предполагаемой бойни, все было закончено, и лучших по вкусу индивидов, из тех, что вызвал эту суматоху, уже частично освежевали. Так и не удалось ему в этот раз отомстить за свои великие потери. С тех пор играл Кальян на чужих гитарах, хотя и недолго. Один Сталкер, считавший себя мастером игры и пения, подарил ему свою, только единожды услышав песни в исполнении Кальяна.

А спетая им вещь:
Кто-то смел с пистолетом,
Кто-то трус с винтарем,
Кто знаком с арбалетом,
Кто с кухонным ножом.
с припевом:
У костра мы на точке,
Вместе песни поем,
А рука на гашетке
Управленья огнем.

– которую впервые озвучил здесь Кальян, вообще стала гимном местной области проживания.

…Торсиона неожиданно что-то насторожило и, подойдя ближе к коровникам – ныне стойбищу Сталкеров – он увидел, что несколько человек тащат в сторону аномалий чьи-то трупы. Сразу и не было ясно, в чем дело, ведь накануне не слышались выстрелы боя, да и с похоронами в летнюю жару никто не тянул по известным причинам.

Торсион поздоровался с радостно встретившим его у ворот старым знакомым Волком. Тот просто, как при прикуривании сигареты, на молчаливый вопрос Торсиона ответил: «Я-то Волк, но шакалов, затесавшихся к нам в стаю, не люблю. Они недавно от Бандитов перешли, но так от своих блатных заморочек и не избавились: эти уроды постоянно разводили новичков на бабки. От этого молодежь нас начала сторониться, и нам это тоже стало в напряг. На собрании у костра в их отсутствие мы решили с этим покончить. Там же расписали главные роли, и просто их прикололи, как последнюю падаль. Дальше сообщили об этом через ПДА, чтобы народ знал, что урок у нас больше нет и у Сталкеров тоже закон работает».

Торсион предложил перекусить, на что и Волк, и подошедшие Сталкеры с удовольствием согласились. Торсион вынул всю копченку из мяса ПГ, которую на дорожку прихватил в лагере новичков, но алкоголь пить отказался, хотя Сталкеры его старательно пытались уговорить. Ему было необходимо сделать перерыв, чтобы при встрече с Карамболем не класть алкоголь на старые дрожжи, из-за чего можно раньше времени раскиснуть и потерять основную суть их совместной встречи. Сталкеры несколько тостов выпили за встречу, здоровье и погибших – в общем, все закончилось вполне обычной процедурой. Мало помалу народ у костра начал раскисать от выпитого и откровенно засыпать.


7.

Но Торсиону не повезло, на самой стоянке Сталкеров Кальяна не оказалось, он познавал науку определенного ритуала похорон в Зоне.

Если погибший был стоящий Человек, даже враг, его, по христианскому обычаю, закапывали, хотя и без гроба, и даже ставили крест из подручного материала. Таких же, как недавно убитые, просто бросали в аномалию, а с останками, если такие были, разбирались слепые псы. Решение о конкретном виде похорон принималось в кругу присутствующих, с учетом мнения всех. В этом случае не было ничьего главенства. Ведь никто не знал, как к кому судьба завтра повернется и каким образом в случае гибели его самого в последний путь оприходуют.

«Ну, ничего, – думал Торсион, – на обратном пути, если будет время, ещё послушаю Кальяна, хотя для этого и придется сделать небольшой крюк».

Торсиону необходимо было отдохнуть, выспаться, и он, никого не предупреждая, незаметно для всех зашел внутрь коровника, нашел место почище, забрался в свой любимый спальник, предварительно подстелив под него подстилку, и почти сразу уснул. Он уже научился отгонять от себя навязчивые мысли, мешающие расслабиться. Торсион привык оставлять решение любого вопроса на утро, тем более что еще накануне днем все было заранее ясно, а перетирать одно и то же – только делу мешать.

Утро выдалось теплое и солнечное, и Торсион отметил это про себя, как хорошую примету перед предстоящей непростой беседой.

Карамболь заранее предупредил все посты о приходе Торсиона, но с раннего утра выставил всюду хоть по одному на точку своих элитных воинов, которые знали Торсиона даже по его походке и экзоскилету. Для исключения ошибки Карамболь заблаговременно и лично обошел все посты и еще раз всех предупредил о приходе Торсиона. Он прекрасно знал и постоянно убеждался в том, что лишней предосторожность не бывает. Вместе с тем, он еще дал указание постам, чтобы при случае были готовы к возможной провокации – ведь под видом Торсиона сюда могут наведаться и враги. В общем, любой вариант следовало предусмотреть. Сам Карамболь накинул обычный Бандитский плащ поверх СКАТа и стал на вышку, чтобы внешне не отличаться от обычного часового.

Карамболь первым заметил Торсиона в свой любимый восемнадцатикратный морской бинокль и провожал его взглядом почти до самых ворот. Главное, что в таких случаях беспокоило Карамболя – не сел ли кто Торсиону на «хвост», с целью проникновения на подконтрольную Братве территорию под соусом эйфории встречи неожиданного гостя. В свою бытность он сам такие трюки часто устраивал и должен быть готов ко всему.

Карамболь оставил бинокль второму часовому, спустился с вышки вниз, и под видом обычно сопровождающего сам повел Торсиона в свой же кабинет. По дороге он сделал жестом знак своим ближайшим подручным, предупреждающий об усилении охраны периметра.

Торсион подозревал, что его будут заблаговременно пасти, и догадывался, что его ведет сам Карамболь, но сделал удивленное лицо после того, когда тот снял плащ и СКАТ, под которыми оказался их хозяин в простом спортивном костюме. Торсиону Карамболь предложил сбросить все лишнее и переодеться.

– Вот возьми махровый халат, это мне недавно подарили, а я к нему не привык, все больше по старинке в трико из обычного х\б люблю во время отдыха быть, да и если что, прямо на него СКАТ одеваю,– сказал Карамболь Торсиону. На правах хозяина он не спешил с вопросами, а Торсион тоже торопить события не собирался, ведь процесс уже пошел, и следовало только дождаться подходящего момента. Подготовка к разговору требовалась обоим, а душа и тело должны быть к нему готовы.

Карамболь чувствовал, что более важного разговора, чем предстоящий за время его пребывания в Зоне, скорее всего, и не было. Личные его дела и расчеты оставались недоделанными, но тут чувствовалось что-то значительно более масштабное. Он заранее все оставил на подчиненных и сказал, что для всех его нет, и он вернется только после полного окончания беседы.

Торсион знал, что после того, как он всю инфу выложит Карамболю, жизнь в Зоне кардинально изменится, но как и во что все превратится, трудно было предполагать. По мнению Торсиона, вторым таким же здравомыслящим человеком в Зоне был генерал Воронин, но до него было значительно дальше идти, да и принятые решения он редко менял, а в предстоящем щекотливом вопросе требовалась гибкость. Воронин в прошлом все же был Воякой и вольно или невольно мог принять их сторону, а в этой ситуации требовалась совершенно независимая оценка и соответствующие ей действия.

Карамболь же, напротив, был полностью независимый человек, что, кстати, читалось по его продуманным операциям против всех группировок. Единственным сдерживающим фактором была его принадлежность к Бандитам, но именно этого Торсион никак не мог понять. Самым предполагаемым с точки зрения Торисона вариантом закрепления Карамболя в Зоне была его возможность возглавить группировку Свободы. Видимо, у него была серьезная причина, вмешавшаяся в окончательный выбор этого человека, раз он принял такое неоднозначное решение.

Карамболь провел гостя в подвальное помещение, где была отлично оборудованная баня. В предбаннике все было приготовлено и должно было располагать к откровенной беседе и отдыху. В небольшой сажалке была залита холодная вода из бьющего неподалеку ключа. На лавке стояли оцинкованные шайки с распаренными в них вениками из разных пород дерева. Холодильник представлял собой самодельную ванну, через которую циркулировала холодная вода из того же ключа. В ней стройными рядами располагались бутылки с разнообразными напитками и запечатанные в герметичную упаковку съестные припасы.

Дорого обошлась Карамболю такая баня, но как одно из основных человеческих жизненных удовольствий давало полноценную отдачу.

Рабочий зев печи был выложен шунгитом – природным минералом, имеющим непревзойденные целебные свойства. Если после достаточного прогрева попытаться плеснуть на кладку ковш воды, то она, даже не долетая до поверхности, моментально превращается в пар. Вдыхание этой живительной консистенции природных даров позволяло полностью расслабить организм, вместе с тем производилось очищение дыхательных путей, кожного покрова и частичная регенерация органов. Последние исследования этого минерала, проводимые на Большой земле, вскрыли и его способность несколько нивелировать последствия лучевой болезни.

Торсион и Карамболь сидели на полке в бане, протопленной по «черному», в фетровых шляпах, завернутые в простыни, и некоторое время каждый думал только о своем.

Им обоим редко удавалось спокойно отдохнуть и расслабиться, не взирая на потраченное на это время и в полном неведении будущего. Но в эти самые моменты само собой всплывающее прошлое, намертво засевшее в памяти, как старое кино, давало о себе знать.

8.

Стояло самое начало мая. Погода выдалась на удивление приятная, теплая и без дождя. Птицы свободно летали в голубом и безоблачном небе, и им совершенно не было никакого дела до шума, иногда раздававшегося невдалеке. Они были полностью поглощены заботой о потомстве. Различные насекомые суетились на земле и в воздухе, продолжая свой, только им известный путь в жизни. В воздухе пахло цветами, и они дурманили и пьянили любого, кто успел вкусить их аромат.

Едва рассвело, но все предметы вокруг читались с отчетливостью полноценного дня. Легкий ветерок не мешал придаваться ни размышлениям, ни отточенным действиям.

Снайпер быстро оглядел всю зону своего угла обстрела, умело определил все цели и по привычке построил схему моментального отхода в безопасное место после поражающего выстрела.

Он был очень молод, но уже стал настоящим профессионалом, имеющим приличное количество пораженных мишеней, т.е. жизней, помеченных только мелкими зарубками на прикладе своего карабина. Этих людей уже давно нет, их останки разбросаны в могилах и просто под руинами, в лесах и в других местах его многострадальной страны. От них только и остались эти зарубки, как напоминание, что его жизнь как воина прожита не зря. Он в первую очередь, что труднее всего сделать, должен доказать себе, что стал достойным сыном своих предков. Его научили владеть первоклассным оружием, а от него зависит лишь малость – доказать, что он способен без тени страха отстоять хоть пядь своей земли, хотя бы на некоторое время… Никто, а в первую очередь, он сам, не должен усомниться в том, что он сделал все, что мог, а при возможности, даже более того…

Снайпер уже дослал последний патрон в ствол. Вплоть до сегодняшнего дня он с группой своих братьев по оружию хорошо потрепал ряды врагов, и каждый из погибших его друзей взял с собой не менее десятка со стороны противника – хорошая и достойная смерть воина. Но врагов было слишком много, и они отвечали на каждый выстрел снайперов целым градом пуль и даже снарядов от приданной специально для этих целей легкой полевой артиллерии. Не все успевали после выстрела скрыться и поменять дислокацию. Их становилось все меньше и меньше, пока, наконец, снайпер не понял, что остался совершенно один – больше не слышалось выстрелов из так знакомого ему по звуку оружия. Теперь он обязательно должен выбрать себе самую ценную мишень и поразить ее своим коронным способом – пробив каску и черепную коробку насквозь – для очередного доказательства высоких способностей оружия его любимой страны. Он на это не пожалеет ни сил, ни времени.

Его карабин, хотя изначально и был обычным армейским, получил отличную ручную подгонку, доработку и приличное облегчение. Оптика была всегда защищена от пыли и приводилась в готовность только перед выстрелом. Этому его научил опытный и старый воин, сражавшийся в местах, где даже обычный песок мог быть на стороне противника. А на малом расстоянии оптика и не требовалась – снайпер попадал в цель на дистанции пистолетного выстрела, практически не целясь, от бедра. Он был лучшим в школе и в обычном тире, он стал первым в своем подразделении, открывшим счет высшим офицерам врага и получившим звание ефрейтора. Но теперь он один и у него последний патрон, и это его последний день жизни. А может и час…

В своем маскхалате поверх обычной полевой формы он продирался через мелкие расщелины в разрушенных зданиях, все дальше и дальше уходя от выстрелов и разрывов, и лишь изредка останавливался, весь превращаясь в слух, запах и зрение. Снайпер пробирался в самый тыл врага, где его появления никто не ждал, но могла встретиться достойная цель. Так он пролез, прополз и пробежал мелким гусиным шагом несколько километров.

И вот он на позиции. Перед ним три противника, сам он – в тени полуразрушенного угла здания, прямо под плитой перекрытия. Места для лёжки было немного, но для его исхудавшего тела вполне достаточно. Главное, что ничто не помешает хорошему прицеливанию. Снайпер быстро размотал обмотку с оптики и глянул через нее в небо, проверяя, нет ли на ней посторонних предметов.

Один из врагов – пожилой и усатый сержант, все время суетится с котелками, поочередно наполняя их горячей едой. Один из них он подает какому-то совсем молодому пареньку, скорее мальчишке, хотя уже имеющему, как и у Снайпера, звание ефрейтора. Сержант, совсем не отвлекаясь на заполнение кашей котелков и раздачу их, еще успевает о чем-то посовещается с подполковником спецподразделения, сидящем на плащ-палатке, уложенной прямо на обломок стены. Таких, как этот военный офицер, снайпер еще не встречал, а знал о них только по описанию: околышек его фуражки имел определенный цвет. На шее офицера висит фотоаппарат, а на плащ-палатке рядом с ним лежит большая коробка фотопленок от известной фирмы. Разговаривая с сержантом, подполковник что-то показывает указательным пальцем на карте, а потом куда-то себе за спину. Возможно, он объясняет, что именно там интересующий его объект. Вскоре старый сержант удаляется. Но он и так и так не был мишенью для снайпера. Теперь на боевой позиции остались двое: подполковник и мальчишка-ефрейтор, сидящий спиной к снайперу на бруствере, получившимся из обломков здания. Снайперу была видна только часть его туловища выше ремня и слегка развивающиеся черные волосы. Парнишка, не торопясь, что-то ест из котелка, громко гремя по стенкам ложкой. Ясное дело, что цель – именно подполковник. Но, к сожалению, он не в каске, а в обычной фуражке. Снайпер предпочитал другим цели «в фуражках», но всегда сожалел, что в последний момент они не были покрыты каской. Ну, ничего, надо только подгадать момент и вогнать пулей эту мерзкую эмблему прямо в его башку, на свободу от головного убора. Такое он проделывал не раз. Но снайпер, совершенно неожиданно для себя самого, лежит неподвижно и вспоминает всю свою жизнь, едва ли не с рождения до сего дня.

И что же это получается, это так расточительно он собирался потратить свой последний патрон?

Бред, никогда! Нужна значительно более важная цель! Просто необходимо весь свой остаток жизни вложить в этот последний патрон! Впервые за время своего боевого опыта снайпер над таким простым вопросом задумался.

И чего это так суетился сержант возле этого парнишки и подполковник так любовно погладил его по голове? А может, это его родственник? И какова будет реакция этого вояки на гибель близкого ему человека? Скорее всего, офицер согласился бы сам за него жизнь отдать. Снайпер не раз сам попадал в такие ситуации, когда гибли его друзья и родственники, и точно знал, что, убив парнишку, он морально покончит и с подполковником…

А почему этот маленький ефрейтор вообще стал для Снайпера врагом? Ответ беспредельно ясен, он ведь в военной форме и с оружием.

Итак, он нашел себе новую мишень, впервые поменяв свою первоначально выбранную цель. Впрочем, теперь он волен это делать, ведь это будет последний его выстрел. При наличии патронов он мог прикончить их всех, но последний многократно возрос в цене.

Снайпер так же быстро и без колебаний прицелился и замер. Он еще никогда не стрелял в человека, когда тот ест, и пожелал дождаться, пока мальчишка доест все до конца. Снайпер внимательно следил за каждым движением своего врага через оптику. Нет, он не думал о самой еде, уже давно научившись жить впроголодь, его последний сухарь был съеден еще вчера. Снайпер искал именно то место на своей последней цели, поразив которое, он сможет поставить окончательную точку своего жизненного пути. И вдруг движение его винтовки остановилось.

В бумажных мишенях в тренировочных тирах в центре самой 10-ки он видел только маленькую белую точку, а тут – вот она, прямо перед ним. Как же это он сразу на нее не обратил никакого внимания?! Да, это достойнейшая для последнего патрона цель. Она расположена прямо на этом парне, и именно ее надо поразить. В нее, и только в нее надо попасть, хотя это будет и не просто. Когда вражеский ефрейтор, облизав ложку, положил её в пустой котелок, Снайпер, как обычно, быстро прицелился, спокойно вдохнул и выстрелил.

Сотни раз отработанная привычка дала о себе знать: после выстрела Снайпер моментально оказался в безопасном месте. В ответ раздалось только несколько коротких автоматных очередей и приказные выкрики подполковника. Пули подняли целый рой пылевых фонтанчиков ровно в том месте, где только что была лежка снайпера, и зацокали по битому кирпичу. Но для него это уже не имело никакого значения, он даже не обрадовался тому, что еще раз опередил смерть, а только удивился такой точности выстрелов от обычного вояки. Но все уже заранее решено, и последний выстрел сделан. Ответ за противником, хотя первую попытку тот уже сделал.

Снайпер медленно и бесшумно встал и снял маскхалат, аккуратно сложил его, как учили, и положил на самое чистое место, какое только нашел поблизости. Взяв в руки своего последнего стального друга, аккуратно вытер его носовым платком. Платок больше был не нужен, но снайпер сложил его, как обычно, и вернул на прежнее место. Из кармана кителя он вынул маленькую коробочку с сапожной щеткой, давно не видавшую крема, и как мог, привел в порядок свою короткие сапоги. Следующая процедура была расчесыванием давно не стриженых волос. Покончив с этим, снайпер аккуратно надел головной убор, поправил ремень, одернул китель, потер пряжку ремня тыльной стороной рукава и, перебросив свой карабин за спину, стал медленно выбираться из практически полностью разрушенного здания.

Оставалось выполнить еще одно важное, бесшумное и незаметное перемещение, чтобы подойти к противнику вплотную и заглянуть в глаза своим заклятым врагам. Его не должны заметить раньше времени и пристрелить, как крысу, а расстрелять, как настоящего воина. Он прекрасно знал, что ни один враг никогда не оставляет снайперов противника в живых, такова их неизменная участь – в плен их не берут.

Снайпер никогда не должен спешить, а уж сейчас тем более нельзя сделать ошибку, и он медленно и бесшумно приближался к месту назначения.

Он, как и рассчитывал, появился с неожиданной для противника стороны. Подполковник вплотную подошел к тому месту, где совсем недавно была лежка снайпера, и никак не мог понять, почему там нет трупа, ведь он сразу полоснул из автомата по вспышке выстрела и просто не мог промахнуться. Подполковник внимательно осматривал следы от своих пуль и что-то периодически выкрикивал, временами озираясь. Вот теперь, уже совершенно не таясь, Снайпер уверенной походкой направился к подполковнику. Тот только и оглянулся на звук шагов. Самые последние несколько шагов Снайпер попытался пройти строевым шагом, но из этого ничего не вышло из-за усеявшего землю битого кирпича. Но все же он четко остановился, встал по стойке смирно перед подполковником и, подняв голову, презрительно процедил ему прямо в лицо, чеканя каждое слово…

Офицер в порыве ненависти схватил автомат за ствол с несокрушимым желанием размозжить голову снайперу, но встретил взгляд небесно-голубых глаз исхудавшего мальчишки-врага, в которых не было и тени страха, но оставалась гордость бойца и готовность к неминуемой смерти. Встретившись с этим взглядом, опытный воин, прошедший не одну войну, в испуге отшатнулся и опустил автомат. После буквально минутной задержки он подошел к снайперу, снял с него головной убор и приблизил свое лицо к его лицу. В замешательстве и ничего не понимая, он отошел в сторону и просто сел прямо на бетонную плиту, положил автомат на колени и обхватил голову руками. Его фуражка покатилась по пыльному битому кирпичу, но подполковник совершенно не обратил на это внимание. Он только раскачивался из стороны в строну, скрипя зубами и тихонько подвывая, как от сильной зубной боли.

Из-за бруствера показался второй мальчишка, который совсем недавно ел из котелка. Его лицо было совершенно спокойно, как будто не он только что был на волосок от смерти. В правой, еще совсем детской руке он держал большой пистолет. Левый погон его гимнастерки беспомощно болтался, лишенный пуговицы, отстреленной снайпером, который все-таки поразил свою последнюю цель.

Перерождение Часть 3

1.

– Ну что, Сталкер, приступим к первой части марлезонского балета? – вдруг как из глубины сознания Торсиона всплыл голос Карамболя. – Я бы тебя не дергал, да думал, что ты вообще заснул.

– Да все нормально, полковник, просто давно так не расслаблялся, – ответил Торсион.

– Пойдем-ка, Сталкер, вкусим даров земных, еще неизвестно, когда подобное поешь, а за хорошим столом говорить и веселей и проще, – предложил Карамболь. – Хотя давно с тобой встретиться хотел, но как-то неожиданно ты пришел, видно, неспроста это. Давай издалека начнем, и ничего не упускай, нам спешить некуда.

Эти два многоопытных человека так и не смогли друг друга называть по кличкам, а общались по привычке, закаленной еще в СССР с обращением по профессии или по должности.

Не давая слова Торсиону, Карамболь предложил ему попробовать его любимого тархуна. Понюхав и пригубив тархун, Торсион поднял квадратный, специально изготовленный для этого напитка стакан с толстым дном и посмотрел через жидкость на свет.

– Достойная вещь, по всем параметрам соответствует, – он постучал пальцами по стеклу, – тогда с коньяком и не стоит париться, будем это питье потреблять. Только не требуй пить с тобой на равных.

– Да ты что, никакого насилия, Сталкер, и не в чем, пока ты в пределах моей территории, – с ухмылкой ответил Карамболь.

Они немного выпили за знакомство и закусили.

– Ну что, раскрывай карты, будем тотус ловить, – предложил Карамболь.

– Я тоже с преферансом не понаслышке знаком, давай попробуем, – ответил Торсион.

Он протянул Карамболю странный, ни на что не похожий сверток, в котором находились какие-то кожаные лоскутки, сшитые между собой в виде свитка. С одной стороны они были покрыты рыжей шерстью, с другой – гладкой цвета молока – исписаны мелким, но отчетливым почерком.

– Кровью, что ли, писано, мне знакома такая система в виде подписей, но чтобы весь текст был такой – впервые встречаю, – сказал Карамболь.

– Похоже, у этого писателя ничего другого более подходящего под рукой не было, что, кстати, следует и из текста, – ответил Торсион.

Карамболь заинтересованно склонился над свитком.

«…Ну, вот, считай, что ты выиграл джек-пот!

Если ты читаешь этот пергамент, сделанный из шкуры Псевдо-Гиганта, значит, меня уже нет в живых.

Я сознательно и заранее подготовил данный документ, прекрасно осознавая, что жизнь ни для кого не вечна.

Став Повелителем Разума, я потерял всех своих бывших друзей, а новых не приобрел. Мои подопечные, хотя и были послушными существами, но являлись лишь бездумным механизмом, подвластным моим мыслям.

Вначале меня такие сверхъестественные способности радовали, когда я случайно заметил, что, даже не напрягая сознание, могу управлять живыми организмами. Круг моих подчиненных постепенно все расширялся, и даже растения мне были как путеводная звезда в измененном мире – их слабые импульсы стали четко улавливаемы моим обновленным Организмом. Телепатическим путем от них я уже точно знал, кто и откуда ко мне приближается и с какими намерениями.

Но все же именно растения стали подвластны мне последними, т.к. спектр моего общения с ними находился в более тонком мире по сравнению с животными. Постепенно я научился понимать и использовать информацию и от них. Растения, находясь для нас в неподвижном состоянии, оказывается, получали поток сведений на порядок больше как по дальности, так и по времени возникновения различных изменений в природе. Я выяснил, что именно с них, как с флэш-памяти, считывают свою информацию животные, в Человеческом представлении заранее чующие самые непредсказуемые аномальные природные явления.

Мне больше не требовалась ни еда, ни питье, я питался самой разнообразной энергетикой как побежденных, так и подчиненных. У меня не было нужды иметь запасы чего-либо, т.к. все нужное находилось рядом со мной. У моего организма отпала потребность и в отдыхе, кроме коротких промежутков во время выброса, когда приходилось бездействовать.

Любое оружие, знакомое мне ранее, было смехотворно по сравнению с тем, обладателем чего стал я. А с помощью своих новых способностей я мог вытворять все, что захочу с «венцом» жизни на Земле без всяких выстрелов и взрывов.

Постепенно я начал чувствовать, что количество подконтрольных мне существ ограничивается только размером зоны моего влияния, простирающейся на довольно большое расстояние. Правда, и мне не удавалось покинуть эту зону, сколько я не пытался. Какие-то невидимые, но прочнейшие связи не давали мне выбраться оттуда. Со временем, однако, моя тяга к свободе поугасла, и я стал с удовольствием прохаживаться по своему ботаническому зоосаду. Территория, подконтрольная мне, все же была не столь мала, она распространялась в пределах одной локации, но вместе с тем, это была не вся Зона и далеко не вся Земля. Раньше я совершенно не задумывался об истинном понятии свободы, а сейчас ощутил это в полной мере: я был практически всемогущ, но в пределах моей тюрьмы, имеющей границы только для меня. Я был и тюремщик, и осужденный одновременно. Чувствуя безысходность своего дальнейшего существования, я даже не мог впасть в ярость, а симптомами этого чувства было только еще большее усиление воздействия на окружающий мир. Это был замкнутый и порочный круг, методов выхода из которого я, как ни пытался, отыскать не смог.

Расстояние для моего проникновения в сознание всего живого было соизмеримо с дальним выстрелом хорошего снайпера, причем в отличие от него, вся местность у меня перед глазами была, как на карте, а не только узкий спектр, наблюдаемый кем-то через оптику.

Своё безропотное «пушечное мясо» я мог размещать по любой произвольной схеме, и вся жизнь превращалась в шахматную партию, с той лишь разницей, что я научился играть живыми фигурами.

Сама Зона, как часть Матери природы, пусть несколько отличной от Земной, создает по своему усмотрению необходимую себе команду для существования и соответствующего проживания. Это, скорее, обычная ферма, уподобляемая игре, где все должны выжить, делать свое дело, в меру размножаться или становиться кормом. А Человек, пытаясь в силу своего любопытства, нарушает этот баланс равновесия и вызывает конфликт и противостояние самой Зоны. В результате чего все ее жители воспринимают Человека только как инородного и злобного пришельца. Вся междоусобная вражда среди местных обитателей уступает место борьбе с самым опасным и сильным противником, противником существования самой Зоны – Человеком. В этой ситуации все местные обитатели борются только с ним.

Никто ведь не пытался взглянуть на наш привычный и обычный Мир со стороны самой Зоны. Никто не желал изучать Ее суть, а только какие-то отдельные части, и не хотел понять, что Ей тоже не просто нас принять как составляющую её собственного устоявшегося уклада жизни. Для досконального изучения чего-либо не стоит резать по живому и убивать исследуемые подопытные организмы.

Отсюда появился и результат противодействия – Зона всегда умеет за себя постоять и все, нарушившие общие законы Мироздания, получат за это заслуженное воздаяние. Но в отличие от наших, Земных, оно обязательно будет получено всеми уже при этой жизни.

2.

– Тяжеловато такое на сухую читать, – откладывая странный пергамент, сказал Карамболь.

– А мы что, уже лимит выбрали? – кивая в сторону бутылки с тархуном, спросил Торсион.

– Лимит, конечно, есть, но до него далеко, и он наступит только тогда, когда не сможем сами банковать, прислуги тут топ-лес в мини-юбках, как видишь нет, – ответил Карамболь.

– Какой топ и в какой такой лес, если сами не сможем налить?! – со смехом сказал Торсион.

– А пока управляемся сами, то и помощь в распитии не нужна, разве только ради компании, – ответил Карамболь, уколов собеседника проницательным взглядом.

Он зачерпнул из кадки приготовленный настой и по-хозяйски выплеснул весь ковшик в открытый зев печи, отчего парилка наполнилась душистым ароматным паром.

Мужчины лениво продолжили начатую отвлеченную беседу, но было очевидно, что их мозг основную работу производит в совершенно другом направлении. Из горячего тумана сами собой всплыли воспоминания.

…Услышав движение по битому кирпичу своего молодого воина, выбирающегося на вершину бруствера, подполковник сразу же пришел в себя. Он резко встал, провел ладонью по лицу, как бы снимая наваждение или дурман, временно охвативший его. Опытный воин поднял свою фуражку, отряхнул ее от пыли о вторую руку и быстро надел на голову. Подполковник сделал предупредительное и останавливающее движение рукой своему маленькому ефрейтору, а после подошел к своему неподвижно стоящему врагу и снял с него карабин. Офицер первым делом открыл затвор и убедился в отсутствии патронов. После этого проверил подсумки снайпера тоже на наличие патронов.

Так вот почему этот змееныш вышел к ним – он был лишен своего жала, и у него просто-напросто закончились патроны. Подполковник также снял с него рамень вместе с финкой. Почему же этот сученыш не воспользовался ей, хотя умел мастерски бесшумно подкрадываться? Видно, и у них существует какой-то кодекс чести.

В его душе продолжали бороться два чувства: одно из них было – обычное отношение к врагу и отъявленному убийце, а во втором подполковник пока не мог окончательно разобраться. Эти глаза…

Более четырнадцати лет назад, еще будучи сержантом, он уже встречал подобный взгляд – у того военного летчика восемнадцати лет, почти его ровесника, были точно такие же небесно-голубые глаза, как бы с вкрапленными в них искорками. Они не одну бутылку за общим столом осушили и оба были уверены, что их дружба будет вечна и нерушима.

Он очень обрадовался, когда его двоюродная сестра полюбилась тому белокурому парню. В ответ на его внимание она, тихая и неприметная ранее, просто расцветала при встрече с ним.

Нахлынувшие воспоминания не помешали подполковнику осмотреть оружие врага. Офицер подивился качеству карабина и тому, что в тяжелейших боевых условиях он оставался в идеальном состоянии с точки зрения ухода. Карабин, скорее, напоминал грозную, смертоносную, но игрушку. Некоторые бойцы из его и других частей говорили, что находили подобное оружие, но оно уже было частично, или полностью исковерканным и совершенно непригодно для пользования. Неплохо же над ним потрудились, превращая обычное орудие убийства в своего рода произведение искусства. Скорее всего, это были настоящие кудесники оружейного дела, и подполковнику очень захотелось, теперь уже увидится именно с ними, т.к. обладатель этого оружия уже в представлении офицера был не опасен. Хоть противник и очень молод, хорошо натренирован и показал настоящий и высочайший класс снайпера, но является обычным военнопленным и в ближайшее время попадет в общий лагерь с такими же как сам, только более старшими… И пусть он не надеется на быструю смерть воина, он должен подохнуть в лагере, в скотских условиях, в лишениях и в смраде, чтобы достаточно помучаться и обо всем успеть подумать.

Но вот подполковник добрался до изучения приклада, который вполне соответствовал всему виду и назначению оружия. Он посмотрел и даже провел пальцами по зарубкам, говорящим о погубленных жизнях его соплеменников, а, судя по классу снайпера, это были лучшие воины. Зарубок было много, но офицер не желал их считать, в конце движения по ним, он даже отдернул руку, будто обжегся. Он стал медленно отстегивать ремень от карабина, глядя прямо в глаза этого маленького убийцы. Мальчишка-воин так и стоял неподвижно и никак не мог понять, почему его до сих пор не прикончили. Он ведь все сделал для того, что бы его застрелили, как воина, появившегося с оружием в руках на поле боя. Он не мог понять этого варвара, который проявил по отношению к нему слабость, или для этих людей такой поступок является только исключением? Если его расстреляют прямо на месте, то возможно, согласно воинской традиции всех стран, закопают в могилу, а не оставят на радость крысам и расплодившимся бродячим собакам. Чего же медлит этот здоровяк, ведь он уже пытался разбить ему голову своим автоматом? В выборе предполагаемого варианта смерти, снайпером это было тоже предусмотрено. Тогда почему он не сделал так? Или этот сильный воин, напоминающий своим ростом и статью его погибших братьев по крови из других подразделений, задумал что-то более изощренное?

Главное, не попасть в лагерь, где он сам станет мишенью, если не для пулеметчиков на вышках, так что еще хуже, для вшей, тифа и дизентерии.

Но вот подполковник медленно отсоединяет ремень от карабина и смотрит прямо в глаза снайперу.

Так вот, что задумал этот офицер, и, кажется все идет к развязке. Он желает разбить голову своему противнику его же оружием. Вполне достойный поступок и его нельзя за это винить, он ведь, скорее всего, сосчитал количество зарубок, и от этого у него должна только умножиться ненависть.

Снайпер сам брезговал тратить патрон на некоторых коллаборационистов, подонков, жирующих на бедах своей страны. Он их просто прикалывал финкой, хотя по возрасту они годились ему в отцы, и даже не собирался ставить отметки на прикладе. Это факт скорее был минус для его нации, и он старался своими точными выстрелами, поскорее набрать плюсы и хоть как-то смыть этот позор.

Ну что же, давай, воин – теперь снайпер вправе назвать про себя этого офицера именно так – давай, не тяни, его уже давно заждались друзья, погибшие раньше.

Вот подполковник скручивает снятый ремень и кладет его на видное место, вот он размахивается карабином…

А вот тут для снайпера главное даже не моргнуть, ведь его жертвы умирали раньше, чем успевали закрыть глаза. Это не так просто сделать, но он неоднократно готовился к последнему выстрелу в него, прекрасно понимая, что война проиграна, и его страну с разных сторон рвут враги на части. Что будет с оставшимися в живых даже не хотелось думать, скорее всего, их участь будет ужасной. Он постоянно встречал насилие и убийства мирных жителей со стороны врага. Возможно, это была их обычная месть за прошлое, а может и что-то худшее, в виде кровавых ритуалов своим Богам.

Доли секунды понадобились снайперу, чтобы все это осознать и прочувствовать. Ну что, воин, бей, только так, чтобы рана была смертельна, ведь добить самому себя уже не получится.

Подполковник, не отрываясь, смотрел в неморгающие глаза снайпера. Он удивлялся его выдержке, иногда не свойственной даже старому и опытному воину, а ведь перед ним стоял всего лишь мальчишка.

## 3.

Торсион похлопал по плечу сидящего с закрытыми глазами Карамболя и прервал его воспоминания.

– Ну что, полковник, продолжим?

Они навестили сажалку с водой и расположились за столом, не торопясь добавили за встречу и слегка разговорились о житье-бытье в Зоне. Во время разговора оба зорко следили за реакцией и поведением собеседника. Их беседа больше напоминала допрос, с той лишь разницей, что следователя было два и опрашивали они друг друга, пытаясь уловить любую потайную мысль оппонента.

– Я смотрю, ты тут круто все обустроил, полковник, но тебе кое-чего здесь для полного комфорта не хватает, – сказал Торсион.

– Интересно, чего же? – по-настоящему удивившись, спросил Карамболь.

– А у самых ворот не хватает только бабок, торгующих семками, – с улыбкой ответил Торсион.

– А бабки должны быть до тридцати? – в том ему спросил Карамболь.

– Если ты имеешь ввиду глубину и в сантиметрах, то не более двадцати, а то у твоих ребят будет постоянное чувство природной ущемленности, – уже откровенно смеясь, ответил Торсион.

– Ладно, давай дочитаю это послание с того света,– сказал Карамболь и вновь развернул свиток пергамента.

«…Кто в Зону приходит как завоеватель, долго здесь не протянет, обязательно когда-нибудь влипнет в проблему, причем его самого к ней притянет.

Любое бессмысленное противостояние Зоне и ее обитателям только увеличивает ее противодействие и расширяет границы влияния.

Только став составляющей частью Зоны, я понял, почему ученые никогда не придадут огласке этот секрет: прекратится финансирование научных лабораторий, основные исследования будут перенесены на Большую Землю, а здесь больше понадобятся психологи со священниками.

Эти ученые умники, сидя в бункере, думают, что находятся в полной безопасности, но вместе с тем то один, то другой из них получают заслуженное. Только Сахаров, безвылазно торчащий там, пока жив, но это, скорее, напоминает пожизненное заключение, и неизвестно, что хуже. Одно радует, что ему сейчас вряд ли лучше, чем мне.

Но, видно, и эти сверхмудрые просчитались, не осознавая, что я смогу сделать обычную запись и кто-то ее добудет и прочтет. А с ПДА все ясно: оно, как любые другие электронные средства, полностью выходит из строя только от моего прикосновения при включении. Когда я начинал писать на бумаге, она просто обугливалась, с деревянными и берестовыми табличками происходило тоже самое. Я с трудом, и то случайно, нашел материал для нанесения записи. Именно волоски шерсти, в спешке оставленные мной на обратной стороне пергамента, возможно и рассеивали энергию химического термо-окисления. А сшить написанное тоже не вызвало проблем – у каждого нормального человека, обитающего в Зоне, который попал под мой контроль, всегда находились при себе иголка и нитка…

Если в поле моей деятельности попадали нужные мне объекты, я располагал подручных за различными укрытиями, чтобы раньше времени не беспокоить моих будущих бойцов. После того, как противник начинал чувствовать мой зов, я для их отвлечения выпускал различную мелочь, которая нападала с тыла. Больше всего я любил натравливать Тушканчиков, которые гнали всех попавшихся в мою комбинационную схему прямо на меня, мне даже не приходилось для этого бегать. Люди, как правило, не зная, откуда на них приходит мое воздействие, крутили по сторонам головами, но, подгоняемые моей пехотой, прямиком шли в ловушку. Дальше все происходило довольно быстро, как на конвейере. Свежачек впадал в полуспящее состояние, после чего я распределял полученное «по сортам». В конечном итоге, и мои воины должны чем-то питаться, и разделение способствовало этому – менее опытные и бесполезные просто шли на корм.

Сталкеры, Наемники и Вояки становились пулестойкими Зомби. Местное население тоже отдавало мне самое необходимое, включая свои силы и саму жизнь. Легче всего поддавались воздействию Кровососы и Бюреры, и мне становилось смешно от того, что раньше я так боялся этих незаменимых элитных воинов. Я их берег, и готов был выпускать только в случае крайней нужды.

А вот Тушканчиков было совершенно не жаль, они ведь быстро восстанавливали потери в своих рядах и выполняли священную для меня миссию – пополнение рядов опытных бойцов. Тем более что и тела погибших Тушканчиков тоже не пропадали – их поедали мои же воины. Трудно было приучить все это стадо к упорядоченному общественному питанию, но нарушителей постепенно становилось все меньше, от них даже костей не оставалось.

Сильные Воины мне были нужны так же, как раньше – заполняемые нычки: хоть всего и навалом, но не помешает заиметь еще. Ряды таких бойцов я готовил на случай тотального нападения на мое логово.

Со временем я стал заранее уменьшать ряды своих смертников, участвующих в боевых действиях, будучи уверенный в конечной победе, ведь сила моего воздействия все возрастала. Иногда мне требовалось буквально нескольких секунд для мозговой победы.

Однако вскоре даже самый изощренный процесс моих манипуляций чужим сознанием перестал приносить удовлетворение, ведь достойного противника на моем пути не было.

Ужас от происходящего начал охватывать меня, когда я увидел результаты собственного воздействия, да поздно было – обратная дорога просто отсутствовала. Мой зов, совершенно не зависящий от моего сознания, моментально делал меня врагом или рабовладельцем.

Даже не представляю, как ты до меня добрался, зная, что выследить меня без моего на то ведома просто невозможно.

Свое прежнее имя даже не сообщаю, т.к. не хочу, чтобы его лишний раз трепали, но думаю, ты и сам догадаешься…

Все, что было при мне до перерождения, я сложил на подконтрольной мне территории в безопасной для Человека зоне у основания высоковольтной вышки.

Если заинтересует дальнейшая инфа и хабар, найди мою первую нычку. Она находится рядом с лагерем Новичков и помечена на карте синим крестом, но перед этим надень на себя соответствующую защиту».

…Этим заканчивался текст пергаментного послания.

– Да, интересный факт, но думаю, что это только предыстория, – дочитав до конца, сказал Карамболь.

– Точно, а вот его продолжение, – ответил Торсион, выдавая Карамболю другой сверток с записью.

– Не гони, лучше давай парилочку навестим, предчувствую, что вторая серия еще веселее будет, – ответил тот.

Карамболь взял в руки плошку, зачерпнул в нее немного воды и со словами: эх парок, помоги, память сердца сбереги, – плеснул содержимое на открытые камни.

Они продолжили моцион расслабления в парилке, вначале с вениками, а после лежа на той же полке под простынями.

4.

…Офицер размахнулся карабином, отнятым у Снайпера, и с силой ударил им об арматуру, торчащую из обломка бетонной плиты. Он желал поскорее избавиться от этого приклада, напоминающего о многочисленных смертях, будто этим можно было что-то исправить.

Обломок приклада подполковник забросил подальше в руины здания. Если его и найдут, то ценности отдельно от карабина он не будет представлять. Вместе с тем сам карабин остался в полной боевой пригодности, а это подполковнику и было надо. Он являлся одним из руководителей трофейной команды, призванной собирать образцы редкой или вообще до того незнакомой техники врага.

Подполковник посмотрел на часы и остался явно разочарован потерей времени из-за этого инцидента. Он что-то приказал Ефрейтору, тот удивился сказанному, но выполнил приказ: взял котелок, приготовленный для Подполковника, и отдал в руки пленному. Тот, безучастно подчиняясь, взял его в руки, но есть не собирался. Снайпер подумал, что они хотят его сфотографировать, жадно поедающим эту вкусно пахнущую кашу из котелка врага. Такого дурманящего запаха, напоминающего ему раннее детство, он давно не чувствовал, но не собирался давится подачками врага. Он только сглотнул слюну и продолжал стоять неподвижно. Подполковник все понял, он и сам в подобной ситуации постарался бы поступить так же, но перед ним ведь только мальчишка, хотя и вражеский. Какая все-таки воля и стойкость у этого народа, который воспитал такими своих детей, достойных только в лучшем смысле этого слова, подражанию. Какими же изуверами и палачами были те, кто натравил эти два великих народа друг на друга?

Теперь во власти Подполковника, хоть и не беспредельной, была возможность удержать побежденный народ и оставшихся бывших воинов от уничтожения. Пройдут годы и, как знать, каким станет мир, и к кому перекинутся нынешние союзники и какими станут теперешние враги?

Офицер протянул руку и взял свой котелок обратно. Еда уже почти остыла, да и есть ее, после такого стресса не очень хотелось, но он, стоя прямо, съел большую половину содержимого и опять вернул котелок пленному. После этого отошел на довольно значительное расстояние, опять развернул карту и начал обсуждать какие-то детали своего дальнейшего плана с Ефрейтором.

Пленный Снайпер долго смотрел на эту пару врагов и все время пытался уловить подвох в их действиях. Прождав некоторое время, он, наконец, решился попробовать этой варварской еды, хотя пахла она совершенно по-домашнему. Он аккуратно присел на лежащий горизонтально кирпич, вынул ложку из голенища, которой уже забыл когда пользовался, т.к. обходился сухим пайком, и взяв маленький комочек каши, не торопясь отправил его в рот. Он ожидал чего угодно, кроме того, что она будет душистой, наваристой, приправленной мясом и очень вкусной. Снайпер оглянулся и понял, что на него совершенно не обращают внимания. Рука сама зачерпнула почти полную ложку и уже безостановочно отправила в рот ее содержимое. Так ложка за ложкой было съедено все без остатка. Сложнее всего было выскребать остатки каши, и вместе с тем совершенно не греметь ложкой по стенкам, как до этого проделывал вражеский Ефрейтор. Покончив с едой, Снайпер понял, что его хотят убить подкрепившимся, в надежде на то, что он проявит слабость, цепляясь за жизнь, и начнет ползать на коленях, умоляя о пощаде. Он еще раз проверил свою форму и, не найдя видимых дефектов, решил в последний раз взглянуть на фото отца, матери и старшего брата, убитого годом ранее. Отец погиб, когда он был еще маленький, мать ушла в мир иной совсем недавно – не успела спрятаться во время бомбежки. Ну что, пусть его родные видят, что их сын, воспитанный в духе предков, готов достойно встретить смерть. А то, что он принял еду из рук врага, в конечном итоге, ничего не меняет – он никогда не попросит пощады.

Снайпер так и сидел в своих раздумьях, пока к нему не подошел вражеский ефрейтор, чтобы забрать пустой котелок. Маленький враг был почти такого же с ним роста, только имел совсем черные, как смоль волосы. Снайпер был чистым блондином. Ефрейтор протянул, было, руку за котелком, но она неподвижно застыла в воздухе, когда он увидел фотографии в портмоне врага, от вида которых его словно оглушило. Он медленно стал протягивать к одной из них руку, но Снайпер быстро захлопнул портмоне и спрятал его в нагрудный карман. Он пытался застегнуть пуговицу, но Ефрейтор, уже более настойчиво начал тянуть руку за содержимым кармана. Вот тут Снайперу изменила холодная выдержка и он оттолкнул руку врага. Эту вещь при жизни он так просто не отдаст, ведь это все, что у него осталось сокровенного и ради памяти своих родных он не позволит, чтобы даже их фото касалась рука врага.

После этого неожиданного сопротивления вражеский Ефрейтор схватил Снайпера за грудки, одной рукой пытаясь дотянуться до портмоне. Снайпер попытался применить приемы рукопашного боя, но из-за недостатка мотивации и потери сил, вызванной истощением, его попытка оказалась неудачной и только ещё больше разозлила врага. Ефрейтор ударил Снайпера кулаком в нос, у того даже искры полетели из глаз. Ничего не видя перед собой, Снайпер всё же умудрился поймать руку врага и что было силы укусил его за ладонь. Тот взвыл от боли и с еще большим остервенением набросился на Снайпера. Он имел превосходство в силе, сразу повалил Снайпера на спину и стал колотить его кулаками по лицу, тот только слабо отбивался, но попытки его врага завладеть фотографией не увенчались успехом: Снайпер клещом вцепился в свой карман, как будто от этого зависела его жизнь. Вражеский Ефрейтор в пылу драки поднял обломок кирпича и с силой замахнулся…

## 5.

Ключевая вода хорошо бодрила организм и освежала сознание.

– Так как ты, Сталкер, того крутого Контролера взял, уж не стал ли сам таким? – Карамболь, вылезая из сажалки, задал риторический вопрос. – Ладно, давай в очередной заход про то, как ты его обезвредил, думаю, не простое это дело оказалось, судя по ранжиру этого Контролера.

Они по новой наполнили стаканы. Карамболь умел разливать: в этой стеклянной посуде тархуна было на палец ото дна, но от этого только приятнее было вдыхать его душистый аромат.

После небольшой алкогольной паузы Каромболь развернул вторую меховую книгу и начал ее читать.

«Нас было трое друзей, загружавших все эти нычки, а в живых, если можно так сказать, остался только я один. За время хождения по Зоне мы забили добрым хабаром не только этот схрон. План очередного из них прилагаю здесь. Может, тебе повезет, и ты их последовательно найдешь все. Но советую одному дальше не лазить, а действовать хотя бы с одним, но надежным другом – там расставлены ловушки. Их, думаю, ты обнаружишь, раз вычислил меня.

А теперь о самом главном: не верь Сахарову и его помощникам. Это из-за него я стал Монстром, а его подручные, может и не все, но тоже многое знали. Как только мне удалось выяснить больше, чем надо, т.е. какие эксперименты над животными и людьми производит Сахаров, где и как он ценный товар приобретает и откуда у него бабок не меряно, так сразу все это со мной и произошло…

В самом начале нашего «душевного» разговора, почуяв открытую опасность, Сахаров таким елейным голоском предложил мне легкое и денежное дельце, пообещав после выполнения его продолжить выяснения отношений. Правда, я почуял недоброе, но думал, вернусь, подробнее расспрошу и разберусь, да поздно было. Все точно рассчитал этот подонок. И еще одно, запомни, что ему только на руку вражда между группировками, а он со всех по тиху навар имеет, ведь враждующие о цене не договариваются.

В подземелье Агропрома, по выданному мне Сахаром плану, был еще один, ранее мне не известный проход, с тайным люком в стене за вентилятором. Добрался я туда без проблем и легко проник, куда требовалось. Там оказалась довольно разветвленная сеть ходов и тоннелей, ведущих вниз. В конце пути я попал в просторный зал с кучей подвесных мостов над какой-то жидкой и разноцветной субстанцией, расположенной на приличной глубине. Мои приборы не показали вообще никакой опасности, и я снял с себя все лишнее. Освещение поступало откуда-то сверху. Но его источник мне был не ясен, да и какая тут разница, думал я, откантуюсь и вернусь. Находясь в полной тишине, я все отчетливо видел и слышал. Из плана мне был известен второй вход в помещение, откуда, по словам Сахарова, должен был появиться посыльный. В стороне имелась довольно удобная площадка, на которой я и расположился. Все помещение с места моей лежки отлично просматривалось, а акустика была такая, что даже самая мелкая живность была бы мной услышана издалека.

Сахаров меня убедил, что именно сюда должен прийти посыльный, которого никто, кроме меня, не должен видеть, и тогда я кое-что из больших секретов и узнаю. Естественно, никто на встречу не пришел, да и не должен был, это была элементарная замануха.

Оказавшись на месте, указанном Сахаром, я сразу ничего, на мой взгляд, необычного не почувствовал, а скорее, наоборот – стало довольно комфортно и спокойно. Еды и питья хватало, Сахар ничего не пожалел в приготовленной мне ссобойке, и я не торопясь поел и выпил – слегка, т.к. не имел привычки напиваться, пока не завершу дело.

К концу дня я решил вновь перекусить из-за избытка свободного времени. На аппетит я никогда не жаловался, но тут пришлось просто уговаривать свой желудок принять дары… Самое главное, что кайфа от выпитого я совершенно не почувствовал, а только легкую тошноту. Но на этом изменения не закончились. Мне стало жарко, и я сбросил с себя часть одежды, оставшись с голым торсом. От скуки я начал изучать помещение, захотелось просто побродить по этому подземелью. Из оружия я оставил себе только нож, потому что почувствовал непомерно нарастающую силу в организме, и посчитал, что в дополнительном оружии нет нужды.

Ждать, по словам Сахара, мне придется не больше трех суток. Все почти правильно эта сволочь сказала, видно, для гарантии про третьи сутки добавил. В конце уже вторых суток подбежавшие откуда-то Тушканчики начали мне преданно смотреть в глаза, будто ждали какого-то приказа. Самое интересное, что я даже на них нож не собирался поднимать и перво-наперво подумал, что это данная местность на них так действует. Потом опять начал чувствовать постепенный прилив сил, но тогда ещё не догадывался, что это от контакта с ними. Ну, думаю, этот глюк исправится после прихода посыльного, да и по возвращении на чистый воздух. На исходе третьих суток, я понял, что никого уже не дождусь, и решил подняться наверх. Походил по травке да между деревьев, аномалии невооруженным глазом обнаружил и только после заметил, что так с голым торсом и хожу. Где-то в глубине сознания, будто во сне, выскочила мысль: как же это я буду от всего, что есть в Зоне в таком виде защищаться и вообще смогу выжить? Но отвлекло движение в кустах и хруст веток – прямо на меня вышли три здоровенных кабана, да не просто, а как нашкодившие щенки, почти ползком. Зрение мое обострились настолько, что я видел всё, почти как в оптику, да и слышать стал значительно лучше обычного. Я видел, как зверье начало преданно смотреть на меня, а вдруг замеченный мною вдалеке Сталкер резко рванул в противоположную сторону, заткнув уши руками. Дальше описывать не буду – что стало, то стало.

Таких мест пересечений или нулевых точек на Земле достаточно, но они, к счастью находятся в недоступных для людей местах, на больших глубинах и в полостях с очень агрессивными средами, например, в жерле вулканов, для блага самих же Людей. Но в Зоне в них реально угодить, хотя и попотеть придется. Не советую туда лезть, исходя из моего плачевного опыта. Точки этих мест я пометил на карте красными крестами. Я о них доподлинно узнал, только переродившись, и смог общаться с такими же, как сам, но помочь друг другу, или хотя бы отомстить за себя, мы не могли. Бункер находился в слишком удаленном от нас месте, а при всем своем могуществе приобретенных навыков я и подобные мне, казалось, были привязаны к определенной области Зоны, из которой до него никто из нас добраться не мог.

Все живые существа оставляют свой химический след, об этом я когда-то слышал. Как через год некоторые рыбы по нему возвращаются на нерест, муравьи находят пищу по следу разведчика, нашедшего ее и т.п. Если мозг человека задействован не полностью, то почему никто не догадался, что и другие органы чувств имеют огромный, но не используемый потенциал?

Все ареалы обитания животных и людей были мне отчетливо видны, но как ни странно, эта дополнительная информация меня совершенно не утомляла. Я прекрасно осознавал, кем стал, а справиться с таким наваждением никак не мог. В своей жизни я много изучил и попробовал, в том числе самую крутую наркоту, но могу сказать точно: все можно пересилить и от всего отказаться, кроме Этого. Ничего не мог с собой поделать: мысли, особенно вначале, вроде почти правильно работали, но что-то в «нутре» заставляло действовать. Только став Таким, начал свою бывшую жену понимать, которую от магазинов и казино оторвать нельзя было. А когда мне надоело ее «лечить», то просто бросил всё и от безысходности попер сюда, в Зону. Всех чудес, увиденных здесь, сразу и не расскажешь, тут не на один роман наберется. Только можно не успеть записывать, с таким темпом все происходило…

Обрати особое внимание на инфу, которую я получил при обработке группы спецназовских наемников, уж очень заковыристые спецы оказались, еле приручил.

Я их ПДА не включал, как и многие другие, чтобы не накрылись. В общем, разберешься.

Вот в основном и все. Дальше будут только карты с пометкой следующей нычки. Спасибо, что избавил меня от этого наваждения, и помолись при случае за меня и всех уничтоженных мной, ведь не по злому умыслу я все это делал.

Бывший Сталкер…»

Карамболь отложил прочитанный пергамент и на некоторое время задумался.

– Чувствую, Сталкер, что у тебя балет не в двух частях, – уверенно сказал он.

– В двух только первый, – ответил Торсион.

– Ладно, хорошо хоть с первым разобрались, а за это и выпить не мешает. Надеюсь, ты не только эти две его нычки обчистил, хотя для меня это и не столь важно, – глядя в глаза Торсиону произнес Карамболь.

Выпив и закусив, они опять расположились в парилке, которая притягивала к себе, как магнит.


6.

Так часто бывает: находясь на волосок от смерти, человек или каменеет от охватившего его ужаса, или получает просветление и удвоенные силы. Снайпер ударил свободной рукой своего врага снизу в челюсть и потом – сразу в ухо, от чего тот ослабил хватку, выпустил обломок кирпича и упал на бок. Теперь превосходство было на стороне Снайпера и он, поднявшись во весь рост, тоже взял в руки обломок кирпича. Не думал он, что ему придется так драться, как когда-то в детстве в дворовых потасовках. Он надеялся, что уже давно вышел из того возраста, а путь воина вообще исключал подобное. Нет, он этого не сделает и, только показав, что еще может постоять за свою честь, Снайпер выбросил обломок в сторону. Его враг тоже поднялся, поняв, что чуть не совершил подлый поступок и встал в стойку боксера. Он стоял в ожидании, пока Снайпер тоже примет стойку для честного кулачного боя. Но все закончилось неожиданно – драку увидел Подполковник и быстро растащил их в разные стороны. Снайпер отряхнул с себя пыль и остался стоять в ожидании своей судьбы. Подполковник о чем-то начал горячо спорить с Ефрейтором, на что тот только отвечал резкой жестикуляцией в сторону Снайпера. После некоторого колебания Подполковник подошел к Снайперу и снова внимательно взглянул на него.

Снайпер никак не понимал, чего хочет от него этот здоровяк. Подполковник что-то попросил у Ефрейтора и тот достал из кармана аккуратно сложенную газетную упаковку, из которой извлек две фотографии. Одну из них Подполковник взял в руки и показал Снайперу. Тот сначала безучастно смотрел мимо, но, присмотревшись, попытался схватить ее. Все поменялось очень быстро, и теперь уже Снайпер попытался завладеть чужим фото.

Подполковник быстро отдернул руку и вернул фото Ефрейтору. Он жестом указал мальчишкам сесть и на языке Снайпера попросил его на расстоянии показать фотографию, из-за которой начался конфликт. Тот послушно сделал это, понимая, что сейчас может выясниться что-то очень важное для него. Подполковник увидел ту же – вернее, такую же – фотографию, какая была и у Ефрейтора. С неё на него смотрел один и то же человек. Подполковник встал и заговорил со Снайпером на его языке, указывая пальцем на Ефрейтора.

Исхудавшее и бледное лицо Снайпера стало на вид вообще бескровным, и он, внезапно потеряв самообладание, в бессилии сначала опустился на битый кирпич, а после повалился без чувств на бок. Его изможденное суровыми, не детскими испытаниями тело, не получавшее должного питания и работавшее на износ, выглядело в этот момент скорее мертвым, чем живым. Подполковник открыл флягу, пригубил ее содержимое, а затем остатки плеснул в лицо Снайперу. Обморок длился не долго, откашливаясь, сморкаясь и вытирая глаза, Снайпер вскочил на ноги. Молодость все же взяла верх над всеми проблемами, да и спирт этому делу неплохо помог.

Все некоторое время молчали и только сопели в раздумьях над произошедшим. Первым опомнился Подполковник, он встал и сказал несколько слов Ефрейтору. Тот уже ничему не удивлялся, а только молча выполнял приказание. Он взял в руки свой вещевой мешок, вынул оттуда подменную военную форму и отдал Снайперу. Тот, ничего не понимая, взял одежду и ждал дальнейших указаний. Он буквально за несколько минут пережил стресс, которого в его богатой, но короткой биографии еще не было. Снайпер стал совершенно другим человеком, моментально повзрослев на несколько лет.

Как же так, и почему произошло это, не поддающееся осознанию событие? Он не находил ответа. Еще несколько минут назад было все предельно ясно…

– А за что, Михалыч, ты собирался разбить ему голову автоматом? – впервые за все время их совестного пребывания на фронте совершенно по взрослому и не по уставу спросил Ефрейтор Подполковника.

– За слова, – совершенно не удивляясь такому обращению, ответил тот.

– Я понимаю, но ты же знаешь, что я слов не слышал, и что по-ихнему я ни бум-бум,– не отставал ефрейтор.

– Ты бы и так понял, если бы услышал, он мне сказал: «Стреляй, русская свинья».

– Тогда, понятно, – кивнул Ефрейтор. – А что же ты ему ответил, когда показывал на меня? Тут я без перевода точно ничего не пойму.

– Я ему сказал, что он чуть не убил своего брата!

7.

– …Ну что, Сталкер, продолжим разговор про Контролера, – Карамболь похлопал веником по простыни, лежащей на спине Торсиона.

Оба собеседника, уже приняв немалую дозу алкоголя, вместе с тем сохраняли ясность ума и было видно, что такие тренировки и нагрузки не являются для них помехой при решении сложных проблем.

– Значит, дело было так. Должен был начаться сильный выброс, а я как-то замешкался, видно, нюх стал терять, – начал свое повествование Торсион. – Думал, что успею до стоянки Сталкеров добежать, а если что, то антириды у меня в наличии были. Но так давно не трясло, а потом как бахнуло, что даже большая часть бетонного забора у вояк рухнула. После этого вижу – камень здоровенный прямо на меня летит, еле успел увернуться, а он как треснет со скрежетом по заваренному люку и вместе с ним и с обоймой от него как пуля дальше полетели. В общем, оказался я на открытой местности прямо рядом с тем люком, что расположен на косогоре возле круга аномалий. Ничего более умно не придумав, прыгнул туда и стал опускаться вниз по стеновой лестнице. А там была тишина, как в морге, вообще такого в Зоне не встречал, только пол под ногами от выброса дрожал. Начал идти по тоннелю, дальше оказалась еще одна шахта. Иду спокойно, никого не встречаю по дороге. Вдруг навстречу Тушканчик, ну я на него даже ствол не поднял, только нож вынул, а он, не торопясь так, будто меня и нет, просто мимо пробежал.

И такое ощущение в этом подземелье было, будто я на большой земле оказался, все тихо и спокойно, и даже внутренний голос о какой-либо опасности молчал. Но именно от этого и начало нарастать непонятное ранее беспокойство. Я всегда подключаю дыхательный аппарат в незнакомых подземельях, да и в знакомых иногда проходится из-за метана, сероводорода и т.д. По мере опускания вглубь мое беспокойство только нарастало, но дух исследователя была сильнее. Я опускался все ниже, по различным винтовым и вертикальным лестницам. Вот, думал, ребята Диггеры удивятся такой находке, а они-то считали, что всю подземную Зону знают. Хоть и предварительно, но я решил это подземелье обследовать, в надежде на какую-нибудь эксклюзивность. Тут ее просто не могло не быть, ведь похожего места я еще не встречал. По мере опускания вниз, я начал замечать на стенах и на полу следы какой-то химической деятельности. Из трещин стен кое-где вырывались огоньки пламени, видно, процесс был довольно активный. Но все эти виды не вызывали особого беспокойства, обратная дорога оставалась открытой и в случае повышения опасности можно было беспрепятственно смыться. Экзоскилет и дыхательный аппарат работали вполне исправно, и я не ощущал дискомфорта, кроме возникшего потоотделения из-за повышенной температуры. Мой встроенный в часы термо-датчик показал тридцать градусов тепла. Время, проведенное в подземелье, было незначительным, еще много можно было за оставшиеся минуты успеть, ведь я всегда по старой привычке фиксировал начало выброса, чтобы знать, сколько осталось до его усредненного окончания. Зуммер должен был оповещать меня о половине отведенного срока, предупреждая о желательном возврате.

Войдя в просторное помещение, вначале я не увидел, а скорее почувствовал чье-то присутствие, т.к. фонарь для привлечения дополнительного внимания не включал. И действительно, кого тут только не было – Кровососы, большое количество вооруженных Зомби в самых разнообразных комбезах, Снорки, Кабаны, и Тушканчики, которых там было просто не меряно. Так вот где осиное гнездо этих тварей и надо скорее сматываться, но что-то просто заставило осмотреть все внимательнее, тем более что вся эта живность вела себя совершенно не агрессивно, будто выброс на них действовал, в отличие от Людей, успокаивающе.

Вот когда я по-настоящему пожалел, что не дружу с огнеметом. Там при таком скоплении живности эта адская машина всегда должна быть под рукой у впереди идущего, при условии, что он – человек опытный и умеет правильно обращаться с нею; думаю, что всем известны случаи, когда в разгар боя от огнемета доставалось и чужим, и своим. Лечить же от него ожоги в наших условиях очень затруднительно, даже в лаборатории Сахарова.

И еще одна мысль при виде такой картины покоя не давала: как же эти твари наверх выбираются? Ведь ни Кабаны, ни Тушканчики по вертикальным лестницам лазить не умеют? Возможно, что там был и другой, а может, и не один более пологий выход. Мне было ясно, за время выброса я мало что успею выяснить сам, но для того, чтобы придти сюда с другими людьми, требовалось обеспечение их маломальской безопасности. И я решил максимально внимательно изучить все, что попадалось на пути за отведенное мне незначительное время.

Мои первоначальные предположения были таковы: скорее всего, там присутствовал некий газ, не имеющий ни цвета, ни запаха, который притуплял органы чувств и каким-то невероятным образом перестраивал живой организм. Причем, возможно, будучи тяжелее воздуха, газ мог себя проявить только непосредственно в очаге образования, не выходя на земную поверхность. Вероятно, этот газ был довольно активным химически элементом и вступал в реакцию со многими веществами, образуя нейтральные соединения, из-за чего и не накапливался в избыточном для подземного объема количестве. Любопытно было бы узнать, как вся эта среда подействует на незащищенного человека, но проверять на себе никакого желания не было.

Но вернемся к обитателям подземелья. Я медленно прошел мимо групп перечисленных монстров, старясь их не тревожить. Мне было непонятно, из-за чего напрочь пропала агрессивность всех этих зверюг и в какой момент она может вернуться. Нервы были не пределе, пот, скопившийся на теле, начал стекать по лицу. Мои стекла стали местами запотевать, вентиляция не справлялась с таким количеством влаги, и я решил, что настало время вернуться назад. Часы показывали чуть меньше половины отведенного времени на выброс, вот, думаю, загляну за последний угол – и домой.

А там, на бетонном уступе, прямо в метре от меня сидел матерый Контролер и вытянул руку прямо на меня, его зова я не слышал, иначе дальше бы не пошел. Мои движения уже были на подсознательном уровне, правда, это я отследил позже. Я сделал шаг вперед и своим ножом резанул его по горлу. Кровь прямо фонтаном брызнула на меня и его голова беспомощно завалилась на бок. Я его прикончил одним движением, видно, внутренне напряжение, сжимающее все мышцы и концентрирующие движения, усилили мой удар. Кровь залила стекло экзоскилета, и я непроизвольно попытался смахнуть ее, но рука словно бы застыла на пол пути. Будто бы подсознание не хотело убирать ее от лица, держа глаза закрытыми. Мигом вспомнилось детство и его наивное представление, что если не видеть то, что тебя может до смерти напугать, то этого вообще не существует. За доли секунд в голове промелькнуло множество вариантов происходящего. Не из-за этого ли Контролера и его странно заторможенного состояния – они тут все как сонные мухи ползали. Но не набросятся ли все эти звери на меня после его смерти? А может, выброс именно так на всех подействовал, и не начнут ли все эти твари жить обычной активной жизнью после его кончины? Все органы напряглись в изучение близлежащего пространства, но рука не хотела опускаться. Слух молчал, но в сознании всплывали кошмарные представления того, что все твари подземелья тянутся ко мне с одним желанием растерзать. Но вот прошло мгновение и ничего в моем окружении не изменилось. Я медленно опустил руку, но вся живность оставалась в прежнем, пассивном состоянии. Значит, все дело было все же в выбросе, или само подземелье с его отдельной экосистемой так влияет на все живое? А может, и не на все, может на людей действует по-иному? Ответ на этот вопрос я получил позже.

Рядом с лежащим на спине контролером, на том же уступе, где он сидел до этого, имелась ниша, в которой я нашел эти два свитка. За ними находились просто россыпи разных артефактов, и я, естественно, взял несколько самых ценных – все я бы просто не унес, пришлось даже бросить часть имевшегося ранее менее ценного хабара. Я также прихватил целую связку ПДА, аккуратно собранных в гирлянду чьей-то заботливой рукой.

Но вот совершено неожиданно, прямо как выстрел, сработал зуммер и я понял, что пора возвращаться и больше не искушать и без того благосклонную судьбу. Выброс продолжался и по его характерным толчкам я понял, что по времени он будет длиться дольше обычного из-за своей невероятной силы. Но находиться там больше не было моральных сил, так хотелось скорее выбраться на чистый воздух, увидеть естественный свет, и я отправился в обратном направлении максимально быстрым шагом и благополучно выбрался наружу.

Дальше мне пришлось прилично повозиться, найдя люк и его обойму, приладить все на прежнее место, присыпать все землей и уложить дерн, будто вход был как и ранее наглухо запечатан. Я подумал, что если возникнет нужда в дальнейшем исследовании, то нежелательно, чтобы до меня туда кто-либо наведался. Я и сейчас толком не вкурил, что там произошло, но попасть туда повторно уже надеюсь с группой надежных людей и с соответствующим исследовательским оборудованием.

– Уж не меня ли ты в напарники для этого дела к себе приглашаешь? – с натянутым удивлением на лице спросил Карамболь.

– Я думаю, что ниже уровня земли здесь в Зоне ты только в эту баню опускался, и понял, что вопрос риторический. Рассказал же я тебе о том, что произошло со мной в том подземелье для полноты общей картины,– ответил Торсион.

-Ладно, с этим делом ясно, – сказал Карамболь. – Теперь ты, видно, мизер предложишь ловить, чтобы я помог к «паровозу вагончики» приладить?

– Не просто будет с вагонами, но я для этого и пришел, чтобы их с тобой найти и прицепить, – усмехнулся Торсион.

Карамболь понимающе кивнул.

– Ну что, еще парнемся-макнемся и вперед? – предложил он.

К тому времени неплохо выпив, оба собеседника вновь сидели в парилке, но уже полкой ниже, ведь из такого блаженного состояния выходить тоже резко не стоит, да и порции алкоголя говорили о том, что с активной пропаркой желательно сбавить обороты.

– А вот инфа, ту что я достал из ПДА спецназовских наемников, которых буквально перед моим приходом зомбировал тот Контролер, – разрезал тишину голос Торсиона.

– Просто чую, что настоящую бомбу, а не отвлекающие хлопушки, ты, Сталкер, приберег напоследок, – прищурил глаза Карамболь.

– Так ведь в любом деле важно вступление, для полного отслеживания всей цепи событий и предания им большей правдоподобности. А вдруг я это сам написал для подтверждения правдоподобности ловушки, устраиваемой заинтересованными лицами? – теперь уже метнув пронизывающий взгляд на Карамболя, спросил Торсион.

– Я просчитывал и такой вариант, и отвечу за тебя сам – не думаю, что водя дружбу с псевдо-псом, ты не с того не с сего захочешь искать врага в моем лице. Это не в повадках даже сухопутных Сталкеров, а не тем более Диггеров. Деньгам ты интересуешься только по необходимости приобретения чего-либо; лавров в подземельях, кроме разве что артефактов и какой-нибудь неизвестной болячки, не сыщешь, да и твои прошлые заслуги всегда будут круче, полученных здесь. Вот и получается, как ни крути, а все, что ты мне преподнес и сейчас рассказал – истинная правда, или огромное заблуждение, в которое ты, тем не менее, сам безоговорочно веришь. Давай заблуждаться вместе, тем более что для меня это будет не сложно, я почти ничем не рискую, – спокойно ответил Карамболь.

– Ну, это не совсем так, да и в этот непростой процесс можешь быть втянут не только ты и твое окружение, но и даже очень близкие тебе люди, – добавил к сказанному Торсион.

– Так ты же тоже не волк-одиночка, который остался без своей стаи. У тебя ведь и предки, и потомки в наличии имеются, и не одним этим куском земли в виде Зоны этот мир заканчивается. Мы сейчас оба в одной ловушке и не гоже друг из друга крысоловов делать, пока нет на то суровой необходимости, – проговорил Карамболь, глядя на собеседника, словно в оптический прицел – прищурив один глаз.

– Вот к таким-то ответам, по-мужски, я как раз спокойно отношусь, и они меня вполне устраивают. Я знал, на что шел, когда к тебе обратился, – с наслаждением смакуя тархун, кивнул Торсион.

Если до этого им обоим приходилось искать свет в потемках чужой души, то теперь хотя бы часть этих затаенных уголков была освещена, и результат совершенно не удивил и не расстроил собеседников.

## 8.

Бывший Снайпер не часто вспоминал этот удивительный фронтовой эпизод последней мировой войны. Он был уверен в фатальности той встречи близких друг другу людей. Такие видения из прошлого предшествовали переломным для него жизненным моментам, и он точно знал, что что-то значимое должно произойти в ближайшее время. До знаковой встречи с братом ему являлась мать и сестра, но после их гибели видения о них прекратились, и стали возникать вновь уже с другими девствующими лицами.

Теперь, будучи военным спецназовцем в отставке, прошедшим еще четыре войны и ряд мелких вооруженных конфликтов, полковник Иван Белов не уставал удивляться превратностям судьбы и тем тончайшим нитям и их переплетениям, что отделяют нас и наших близких друг от друга и от смерти.

Подполковник Петр Белов, приемный отец бывшего Снайпера, не смог уберечь от пули своего друга и решил взять на себя спасение его сына от унизительной смерти в лагере, или мучительной – на «этапе». Он знал, что в случае разоблачения его обвинят в измене Родины и не пощадят никого из семьи. Подполковник все прекрасно осознавал и впоследствии никогда не сожалел о содеянном.

Снайпер, по легенде, придуманной Подполковником Беловым, долгое время должен был прикидываться контуженым, потерявшим речь и понимающим только жесты. Он помнил, как с ужасом на лице его брат выжигал на его плече свастику и эсесовский номер. Брат так кричал, будто это его жгли раскаленным железом. Он умел воспринимать чужую боль, хотя к своей относился совершенно спокойно. Снайпер помнил всю свою прошлую жизнь, помнил своих учителей по убийству и безжалостному отношению к врагам нации.

Он помнил, как приняла его жена Подполковника – прижав к себе и заливаясь слезами, сразу назвала его Ванечкой, повела в дом, начала кормить. Только позже он узнал, что, став их приемным сыном, по существу, заменил им их родного, умершего во время войны от тифа. Подполковник всё предусмотрел: из-за войны не было времени оформлять документы о смерти, а в момент смены места жительства Снайпер, в недавнем прошлом их жестокий враг, сошел за родного сына. Потеряв одну родину, Снайпер приобрел другую, и внутренне сам стал совершенно другим человеком.

Тут, как и на его прежней Родине, кругом были обычные люди, правда, намного хуже живущие, но более открытые. Находясь наедине с собой, даже когда он практиковался во владении словом, исключающим акцент, его язык уже не поворачивался называть их дикарями…

Иван не собирался фанатично отдавать себя борьбе за советскую власть – он уже беззаветно отслужил одному подобному режиму и отдал все самое дорогое, что у него было. Он желал отомстить тем, чьи бомбы убили его мать и сестру – он собирался поквитаться с Американцами и с их содержанками во время войны – Англичанами, и был готов мстить именно им.

Вся его прошлая семья происходила от знатных потомков, и, собираясь вместе, нередко обсуждали факт неожиданного выдвижения ефрейтора на пост канцлера. Они говорили, что, возможно, новая кровь человека «из низов» вдохнет и новые идеи в нацию, еще недавно униженную до предела и проданную внезапным заключением мира с Антантой после Первой Мировой войны.

Но вот все быстро пошло по рельсам возрождения и отмщения, и уже пол Европы покорились силе Германского оружия. Остальные заискивающе смотрели на происходящее и молчали, они были готовы и без военных действий работать на Рейх. Всё становилось предельно понятно в четко выстроенной схеме побед, если бы не приказ фюрера остановиться у Дюнкерка и не добивать этих подлых проституток Англичан вместе с их разношерстными пособниками. После этого Фюрер выступил с речью, объяснив народу, что Мир без Англичан не может существовать, и именно поэтому он отдал такой приказ.

Вот за эту, совершенно не подобающую Гитлеру слабость, эти гады вместе с Американцами тогда отомстили всей его стране. С открытием второго фронта с ними поползла и другая шушара, собранная со всего мира, которую никто как воинов не воспринимал, но их было очень много, настолько, что на них даже не хватало патронов. Они сравнивали города с землей, уничтожая своей гигантской военной машиной его родную страну. Они не жалели ни патронов, ни снарядов, ни бомб, иногда даже для уничтожения лишь одного воина. Они все никогда не были и не будут воинами, это отражено в их гнилой крови, но ведь тараканы тоже не воины, а им только дай повод – и они захватят все.

Возможность поквитаться со всей этой оравой представилась, когда был прорван фронт на Арденнах. Находясь в тылу в резерве, Снайпер ждал, что вот-вот его отправят на западный фронт, пусть даже в качестве обычного пехотинца.

Из генштаба Фюрера было отправлено предложение в ставку Сталина о задержке наступления Советских войск, но этот усатый демон сделал с точностью до наоборот, заставив наступать свои войска на две недели раньше намеченного срока. В связи с этим арденская группировка на западном фронте была лишена топлива, войскам СС пришлось взорвать свою бронетехнику и отступить на прежние позиции. Наступление и второй блицкриг провалился.

Еще Кайзер Вильгельм предупреждал: никогда не воевать с Россией, но этот безумный главный ефрейтор страны наплевал на слова мудрого политика и воина, за что впоследствии пришлось расплачиваться, и расплачиваться самым дорогим, что есть – свободой и целостностью всей страны.

Этот человек, любящий ночные шествия, считая себя миссией, с течением войны уже не владел не только своим разумом, но и телом. Он нарушил свои же основные принципы: никогда не воевать на два фронта и никому не объявлять войну, – и кровавая, всё уничтожающая расплата не заставила себя ждать.

Во время той войны тогдашний высококлассный Снайпер очень завидовал парням, попавшим на западный фронт. Он старался, как мог, чтобы стать первым во всем, и он им стал, и думал, что лучшим дадут возможность выбирать. Но приказ был другой…

После войны у него открылась новая возможность поквитаться со своими истинными врагами. Он был нацелен стать профессиональным воином элитного спец-подраздиления и встретить, наконец, врагов лицом к лицу, тем более, что международная обстановка в мире вполне способствовала его плану. Над Землей витал дух холодной войны.

Он привык брать самые высокие цели и добиваться их претворения в жизнь во что бы то ни стало.

Многие, придя с фронта, продолжили процесс обучения. Иван был из их числа. Учась в школе, он стал упорно учить английский, а немецкий, что естественно, ему и так легко давался. Еще до окончания 10-го класса, он стать парашютистом и Ворошиловским стрелком. Учителя по стрелковому виду спорта предлагали ему продолжить профессионально заняться стрельбой и участвовать в спартакиаде народов СССР, но Иван принял другое решение.

После окончания школы он сразу поступил в «Рязанку» и закончил ее с отличием. А дальше пошло и поехало – конфликтов и откровенных войн хватало, а после нескольких десятилетий таких скитаний он как-то вдруг задумался, что всю свою жизнь был только послушной и безотказной игрушкой в чужих руках.

А тут еще случай с этим американским пленным летчиком во Вьетнаме… Он смотрел тому в глаза и не увидел и капли страха: он видел воина, такого же, как его друзья и одногодки из Гитлерюгенд. Он видел избитое, покрытое пиявками тело врага в бамбуковой клетке с завязанными руками, но глаза говорили о непобежденном духе. Он надеялся, что именно таким был его отец, погибший в Испании от случайной партизанской пули. Непристойная смерть для летчика-асса, но она приходит без предупредительного стука в дверь.

Тогда он понял, что не все так однозначно в жизни и помог бежать этому американцу, правда, руками продажного Вьетнамца, чтобы не светиться самому…

После еще нескольких загранкомандировок он оказался в Москве на хорошей должности. А потом ему встретился Петренко… Таких, как этот субъект, всегда и всюду хватает. И вот – Карамболь в Зоне, в совершенно новом для себя обличье. Странно и непостижимо поворачивает Человека судьба: то к холоду, то к жару, проверяя его стойкость и выдержку.

Почему-то именно эти мысли посетили Карамболя во время встречи с Торсионом. Не знак ли это? Не судьба ли дает ему шанс все вспомнить перед окончательным уходом из жизни? Об этом ему думать пока не хотелось. Его душа ощущала груз незавершенных дел, и он надеялся – скорее, ему это было крайне необходимо – еще побарахтаться на этом свете.

## 9.

Шел надоедливый осенний дождь вперемежку с беспорядочными порывами холодного ветра, и невозможно было предугадать следующее сумбурное действие этой природной какофонии. Иногда из опавших листьев, мелкого мусора и промозглой влаги образовывались вихри, кружащие и раскачивающие иллюзию постоянства мира и пространства. Это был день, когда хорошо сидеть в протопленном помещении и радоваться, что ты не там, где природа проверяет все живое на прочность. В этот момент лучше заниматься любимым, не утомляющим себя делом и воспринимать происходящее снаружи, как странную и несогласованную со спокойным ритмом жизни музыку, ласкающую слух лишь тем, что ты здесь, а не там, где таким, только ей понятным образом шествует природа.

Он сидел на самом краю бетонной плиты и всматривался вдаль. Его не пугали и ничуть не беспокоили ни дождь, ни ветер, Он не чувствовал холода и дискомфорта – Он готовился к последнему, совершенно не зависящему от его конечного исхода бою в своей жизни, к финалу своего существования.

Его тело напоминало сжатую, готовую в любой момент распрямиться пружину и превратить набор всех природных и наработанных качеств, а так же грозного оружия в единый боевой механизм. Он умел напрячь зрение, слух и обоняние и вложить всю имеющуюся остроту этих чувств в изучение пространства максимально доступным образом. Все остальные клеточки его сильного тела в ожидании боя отдыхали. Они включатся только по велению его сознания, а не как обычно – инстинкта. Сегодня Он обязан первым увидеть врага, что было совершенно не трудно сделать: Он прекрасно знал маршрут его движения и время появления. Важнее всего заставить себя после этого не затаиться, не устроить великолепную засаду, на которую Он был мастер, а дать врагу себя увидеть и напасть первым. Это было непременное условие боя и поставленной перед ним задачи.

Сегодня настал последний день для прохождения этого испытания. Завтра уже будет пройден рубеж безвозвратности, после чего нельзя будет повернуть все вспять и попытаться повторить бой еще раз. Он осознавал это и его совершенно не пугали ни предстоящие раны не смертельная опасность. Эту работу просто необходимо сделать и снять заклятье рода, а такое никак не сравнимо с потерей одного воина. Свой организм Он тренировал столько, сколько себя помнил, и, получив еще в раннем возрасте посвящение на эту необходимую жертву, шел к поставленной цели, не сворачивая.

Он сидел неподвижно, совершенно не обращая внимания на мерзкую погоду, и даже не пытался отвернуться от ветра, а только иногда прищуривал глаза. Нельзя было буквально на миг терять контроль над обозримым пространством. Его сейчас совершенно ничего не беспокоило, кроме появления врага. Больше всего он не хотел, чтобы что-то, пусть даже мелочь, смогли вмешаться в его давно спланированный решающий бой. Он специально сутки ничего не ел, кроме травы и лишь утолял жажду. Неотягощенность едой придаст бодрость телу и обострит свойственный в таких случаях охотничий азарт.

Со стороны казалось, что Он не живой, а всего лишь обычное, хотя и искусно сработанное, каменное изваяние, которое как бы случайно было поставлено великолепным художником на дешевый постамент, будто в самый последний момент у того не хватило времени и денег на лучшее дополнение к скульптуре. Жизнь в его теле выдавал только легкий парок, появляющийся из ноздрей при каждом выдохе.

Его друзья и кровные родственники находятся в безопасном удалении, но обязательно должны будут увидеть финал его жизни. Они тоже ждут, с той лишь разницей, что по ним пробегала нервная дрожь томительного ожидания, превращающего секунды в часы.

Но вот и настало время рассвета, Он это почувствовал своими точнейшим образом отстроенными биологическими часами, хотя светлее из-за плотной пелены облаков не стало. Погода менялась только в худшую сторону, что давало его противнику некоторое преимущество. Грязь на мокром поле, покрытом черноземом и мелким кустарником, затруднит движения соперников, но в большей степени его самого. Эта ситуация осложнит и без того его непростое положение, если учесть, что в подобных схватках его соплеменники никогда не побеждали данного противника при встрече один на один. Ему же придется сузить пространство боя, для того, чтобы выманить врага на более твердое покрытие, хотя это будет и не просто сделать, ведь и враг далеко не глуп.

Его противник имел только один тактический недостаток, но для нанесения серьезных повреждений этого было слишком мало. Враг привык одним точно рассчитанным прыжком и одним ударом сбить жертву с ног, сильно ранив ее, а после с легкостью добить беспомощного противника. Но после победоносного прыжка, если по какой-либо причине произошла промашка, этот кровный враг всегда на некоторое время теряет контроль над собой, буквально на миг, но его должно хватить для удачной атаки. Для этого надо до последнего стоять, как вкопанному, или сделать вид, что замешкался, и только когда враг будет наносить отработанный смертельный удар, в самый последний момент успеть уклониться, и сразу напасть сзади. Только бы добраться до уязвимых мест этого монстра, в идеале – до области шеи. Можно было бы еще в момент прыжка поднырнуть под незащищенное брюхо врага, но для этого требовалась филигранная точность и высочайшая ловкость, чтобы вместе с тем успеть и увернуться от удара. Но глупо рассчитывать, что противник сделает именно тот бросок, вполне возможно, что он приготовил несвойственный ему от природы сюрприз. Это было маловероятно, но полностью сбрасывать со счетов такой расклад боя было опрометчиво и смертельно опасно.

Самое главное, что дважды повторить одну и ту же уловку с уходом от коронного удара врага может и не получится, противник вряд ли это позволит, а посему Он имел в запасе еще несколько до автоматизма отработанных приемов борьбы, перенятых как у других врагов, так и у своих друзей. Он их совершенствовал на самых разнообразных противниках, но всегда представляя в их лице именно своего самого главного врага. Простейшая тактика борьбы с этим грозным зверем – нанесение мелких кровоточащих ран, изматывание физически и, в конечном итоге, вскрытие его сонной артерии.

Он научился применять антикоагулянт, вводимый им в момент укуса вместе со слюной в тело врага, который преобразовывался в его организме в результате употребления определенных растений. После такой инъекции противник не сможет быстро затягивать нанесенные раны. Пусть у него происходит быстрая регенерация органов, с потерей крови этот процесс начнет замедляться. Все остальное для полной победы сделает время. Но этот вариант больше подходил, когда на врага нападали несколько его соплеменников. Сейчас же в схватку Он должен вступить один и оставаться на поле боя до смерти одного из соперников.

Нельзя сказать, что Он не любил жизнь и все связанные с ней трудности, заботы и удовольствия. Он любил все это вместе взятое и не отделял одно от другого, прекрасно понимая, что одно без другого не может существовать. Вот, где в полной мере раскрывался глубинный смысл того, что цель оправдывает средства. Он для этого жил и должен в конечном итоге подвести черту под прошедшим временем. Настал момент испытания, триумфа, славы и смерти в одном и неделимом лице.

…Противник появился, как обычно, словно по расписанию, будто знал о роковой встрече заранее. Такое вполне могло быть, ведь враг обладал, хотя и более ослабленными, чем у него самого, но все же неплохими телепатическими способностями. Враг был лидером своего рода-племени и, естественно, превосходил всех своих в силе, ловкости, расчете, коварстве, и был лучше других натренирован в схватках – иначе и быть не могло.

Враг всегда был готов к сражению. Ему ещё не встречался более сильный – или хотя бы равный – соперник. Едва заметив Его, неподвижно сидящего напротив своего лежбища, противник тотчас же бросился в бой.

## 10.

Торсион встал по привычке рано, хотя вчерашняя отменная выпивка требовала более продолжительного отдыха, но ему для выполнения поставленной перед самим собой задачи надо было экономить время, даже за счет сна. На дорогу, как и полагается, он с Карамболем выпили «по стременной» и слегка перекусили. Карамболь предложил Торсиону в дорогу пару бутылок тархуна, но Сталкер предусмотрительно отказался. С кем его выпьешь, если не с самим собой, а этого он никогда не делал. К тому же, сам тархун – конкретная метка дружеского общения с Бандитами, и предлагать его в любой компании – значит, показать, что ты «на короткой ноге» с руководством Братвы. Карамболь тоже прекрасно понимал это, но решил, по многолетней привычке, проверить своего собеседника на компетентность в элементарных жизненных вопросах. Два собутыльника распрощались с показным высоким мнением друг о друге, но что на самом деле творилось у них в душе, было известно только им самим.

На следующем этапе переговоров Торсион обязательно должен поговорить с «Долговским» руководством, и в частности, с генералом Ворониным. С Карамболем, который контролировал важный опорный пункт, он вроде бы нашел полное взаимопонимание. С души был снят тяжкий камень. Но таких камней было еще достаточно. Чтобы не терять бдительность и осторожность, действовать необходимо было согласно ранее намеченному плану, пока ничто не вмешалось в расклад.

Для доказательства договоренности с Бандитами Карамболь выдал Торсиону значок Ворошиловского стрелка, номер которого он сразу же запомнил. В нем не было ничего примечательного, и Торсион не понимал, как этот довольно распространенный в свое время знак отличного стрелка может повлиять на разговор с генералом. У этого генерала в подчинении, небось, было достаточно обладателей таких значков, чтобы запоминать их данные. Но Карамболь не трепался попусту, и ему пришлось поверить на слово об особой значимости этого значка.

Еще один нюанс беспокоил Торсиона: сегодня по зову свистка не явился Трезор. Обычно Трезор не заставлял себя долго ждать, но на этот раз все было иначе. Прождав более двух часов и проведя их на той же вышке, где его караулил Карамболь, Торсион отправился в дорогу.

«Ладно, – подумал он, – если что – по дороге нагонит, он ведь всегда появлялся вовремя».

Со времени их первого знакомства Торсион стал замечать, что этот сильный, умный и в меру благородный зверь мог прийти на помощь, даже если Торсиону было не до свистка. Такое уже случалось не раз, и Торсион был уверен, что чем больше он узнавал о способностях этого загадочного животного, тем меньше это вязалось с человеческими представлениями о жизни на Земле и теории Дарвина о происхождении самого Человека. Он все больше убеждался в том, что развитие всего живого могло идти параллельно, а Человек, вмешиваясь в этот, ему не до конца понятный процесс, мог нанести – и наносил – непоправимый урон всему живому, в том числе и себе самому.

Со временем Торсион стал замечать, что некоторые люди чаще напоминают определенных животных, чем наоборот. Животные, лишенные основного жизненного выбора, существуют по написанным для них законам. Одни – корм, другие – хозяева этого корма, хотя бывает, что и происходит обмен позициями. Но в любом случае всё довольно логично и понятно. Человеку же всего мало: то ему жарко, то холодно, то дождь ему в тягость, дающий жизнь всему живому и ему самому в том числе. Так нет же, надо обязательно вмешаться в этот процесс и что-то кардинально изменить без оглядки на будущее. А будущее от некоторых экспериментов может быть мрачным и даже тупиковым. Люди боялись лишь Апокалипсиса, и то в последнее время все меньше и меньше из-за постоянного откладывания его сроков. Но Торсион был убежден, что только сам человек его может притянуть и никто больше. Человеку дают шанс в очередной раз одуматься и изменить потребительское отношение к миру. Однако откладывание срока воспринимается как очередной бред каких-то предсказателей, который никогда не осуществится.

Торсион в своей бурной жизни встречал среди венца природы шакалов, волков и подколодных змей, а то, что попадались и павлины, и похотливые крольчихи, он хорошо усвоил, еще учась в школе. Его всегда обожали представительницы прекрасного пола, они на него висли гроздьями и просто расцветали в его присутствии. Им было иногда достаточно быть хотя бы рядом с ним, а уж удостоиться внимания от него считалось чуть ли не победой. Видно было в нем что-то магнетическое для слабого, так сказать, пола.

Но слабость слабого пола перед сильным в том, что сильный пол слаб перед слабым…

На самом деле, мир женщин более жесток по отношению к соперницам, и из-за него постоянно происходили между ними стычки. Но если кто-то из парней пытался наехать на объект восхищений самих женщин, то бывшие соперницы без сговора объединялись, а в мести и коварстве перед парнями им не было равных. Со временем к такому отношению к нему окружающие привыкли, тем более что тогда еще совсем молодого Торсиона больше интересовали другие объекты. Конечно, он обращал на девушек внимание, и даже считал, что дружит с некоторыми, хотя и среди парней у него были друзья. Но девчата в дружбе с ним хотели видеть совсем другое, пытаясь предъявить на него свои права. Однако свободолюбивый Торсион воспринимал их навязывания как посягательство на его личную свободу и сторонился таких связей, хотя, впрочем, старался даже отстраненностью от недавнего объекта совместного времяпровождения не обижать никого. А то, что место освобождалось, было только на руку другим…

Торсион любил с детства изучать Мир в целом, его развитие, давнее прошлое и предположительное будущее. Связывание же какими-либо узами с кем-то, мешающему этому процессу, было совершенно недопустимо. Он шагал, сам того не подозревая, по женским ими же придуманным иллюзиям, семимильными шагами. Женитьба на одной из представительниц прекрасного пола только подтвердила факт присутствия в женской природе, в основном, охотниц. После свадьбы, она не была готова стать помощницей и мудрой хозяйкой, была способна лишь на идиотскую ревность, а не на глубинное понимание и желание сохранить семью. Если его пытались удержать угрозами или нытьем, то всё в одночасье рушилось, и возврата назад уже никогда не было. Ему долго не попадались те самые, готовые и способные кроме золотой петли обустроить и золотую клетку, а это ему было важнее всего. Он стал сторониться даже непродолжительных, а тем более длительных отношений с женщинами. С мужчинами, в силу своей природной приверженности к традиционализму, общался лишь с деловой точки зрения.

Только оказавшись на расстоянии от Торсиона, его жена поняла, возможно, главную задачу женщины как хранительницы очага. После расставания она сразу изменилась, сбросив спесь и поняв, наконец, что статус брошенной жены не самый лучший для нее расклад. Вместе с тем, пока не дошло до официального развода, она ждала его возвращения в надежде склеить отношения…

Проще всего Торсиону оказалось с откровенно продажными женщинами, которые по своему профессиональному статусу не должны были преследовать своих бывших клиентов. Но все-таки и здесь порой возникали сложности…

Торсион уже приближался к заправке, прошли буквально минуты после того, как он покинул расположение Бандитской базы. Нахлынувшие вдруг воспоминания затмили его разум, работающий с точностью часового механизма, и интуицию. В самом начале у него было отменное настроение, подающее надежды на толковое завершение начатого сложного дела. Но вдруг что-то заставило прислушаться и включить другие органы чувств, довольно слаборазвитые у нетренированного человека. Он интуитивно почувствовал, что за ним следят, причём уже некоторое время. Эйфория от удачно завершенного этапа работы помешала ему заметить слежку раньше. Возле базы часто появлялись разные Монстры, но чтобы следить… Монстры, если чувствуют или видят, то не следят, а сразу нападают всем скопом, причем даже враждующие между собой, воспринимая Человека как самый чужеродный объект. Нет, их он бы заранее почувствовал. Свободовцы могли более-менее беспрепятственно приближаться к этой базе, т.к. между ними и Братвой был нейтралитет. Но зачем им выслеживать Торсиона, ведь он им повода для слежки не давал, всегда был с ними и с их боссами в дружбе. Долг вряд ли сюда сунется, слишком сложно будет обойти препятствия с Наемниками, кучами разного рода псов в мелколесье и Электро-Химерами, часто пасущимся на опушке. С Долгом у Торсиона тоже были достаточно ровные отношения без каких-либо эксцессов. И все-таки ради чего слежка? Чтобы просто узнать его маршрут?

За свою бытность в Зоне Торсиону все же попадались враги, причем из разных группировок. Торсион был как глыба, возвышающаяся над всеми, а это очень часто раздражает, и даже тех, кого, по их же словам, дела и личность его ни коим образом не задевала. На лидера, пусть даже одиночку, всегда охотятся, желая занять его место, и совершенно забывая о том, что сами, став таковым, получат лишь основное «преимущество» – охоты уже на него самого.

Торсион мог почувствовать Человека, прикладывающегося к оптическому прицелу, направленному на него. Этим он очень удивлял Диггеров, и особенно врагов, буквально срываясь от нацеленного выстрела. Наемникам он тоже в качестве объекта вряд ли был нужен, ведь они часто пользовались его услугами. Если же ему самому от них что-нибудь было надо, он всегда хорошо платил.

Карамболю посылать за ним слежку не было смысла, он не скрывал ни цели своего визита, ни последующего маршрута. О том, что он идет на согласование действий группировок относительно друг друга знал только он и Карамболь. Тогда кто мог следить?

Пролетели буквально считанные секунды, пока Торсион просчитывал различные варианты. Мысль о том, что он не мог определить заказчика, жгла его сознание. С исполнителями было проще: они, как правило, все походили друг на друга. Торсион старался идти, как ни в чем не бывало, но осторожно снял ствол с предохранителя, одновременно кашлянув, чтобы в нужный для стрельбы момент щелчок не привлёк лишнее внимание снайпера. Он отбросил размышления о возможном заказчике «на потом» и сосредоточился на решении текущей проблемы с исполнителем. Торсион был готов рвануть в сторону от любой вспышки и даже не свойственного местности движения – от звука выстрела скрываться будет уже слишком поздно.

Когда он поравнялся с последней бетонной плитой огораживающей заправку, то рассчитывал – и не напрасно – увидеть объект своего беспокойства. Тот, по расчетам Торсиона, должен был лежать на косогоре и при появлении своей цели сразу же сразить её наповал. Именно так и сделал бы он сам, будь на его пути кровный враг. Торсион мгновенно рванул за угол, мысленно опережая пасущего его снайпера. Тот просто не мог все время ждать его в прицеле, ему необходимо было, хоть незначительное, но время для поднятия ствола. Именно этим временем и воспользовался Торсион. Он скользнул в небольшой овражек и мгновенно прополз подальше от того места, куда упал. Торсион был уже уверен, что это какой-то очень опытный снайпер, лишенный всяких Человеческих эмоций, которые можно было почувствовать на расстоянии, хотя бы как обычную злобу. Скорее всего, это должен быть какой-то профессионал с Большой земли, который работает под заказ, и которому завалить Человека – что кусок хлеба отрезать. Таким людям дают высокооплачиваемые разовые заказы для серьезных операций. Но кому он мог так насолить? Торсион мысленно пролистал свою записную книжку и не нашел в ней ответа. От этого ему стало не по себе. Давно он не попадал в подобную ситуацию, когда не находил ответа на свой же вопрос.

Торсион стал бросать камешки в направлении, противоположном движению, а сам начал бесшумно подкрадываться к противнику. Солнце как раз стояло в таком положении, когда его свет не будет давать бликов от бинокля или прицела в сторону предполагаемого снайпера. После этого Торсион снял защитный шлем и надел свою любимую камуфлированную летнюю панаму, в которой часто расхаживал во время жары и временного затишья. У высококлассного снайпера, наверняка, соответствующая пушка, и от выстрела из такой не спасет и самый лучший шлем, но сможет сыграть роль хорошей приманки. После этого Торсион использовал особую способность экзоскилета: он включил его мимикрическую функцию, о которой, как надеялся, никто не догадывался, чтобы слиться с местностью. Торсион не желал, чтобы об этой способности экзоскилета кто-либо узнал, но сейчас это могло спасти жизнь.

Он рассчитал, что если ошибется с выбором позиции у противника, то выжить, скорее всего, не удастся. Снайпер мог только незначительно изменить свое местоположение, т.к. более удачного пригорка в округе больше нет. А значит, необходимо его отвлечь и, обнаружив, моментально ликвидировать.

Торсион медленно полз к вершине овражка, рассчитав траекторию предположительного места положения Снайпера. Еще несколько движений и будет пора. Торсион медленно двигал защитный шлем левой рукой чуть впереди себя, а сам немного в стороне двигался сам. Остающийся буквально последний рывок Торсион обозначил отвлекающим шумовым эффектом, бросив обойму с патронами в сторону подальше от себя. Мелочиться сейчас даже потерей ценных вещей было нельзя.

Торсион двинул шлем вперед и, оставив его в таком положении, быстро и бесшумно выдвинулся сам, прицеливаясь из СВУ. И вот оно – Торсион не ошибся – прямо на вершине, глядя в его сторону, лежал предполагаемый им объект.

Конец третьей части. Продолжение следует…